Наконец-то наступила ночь. С ней пришла и тишина. Самолеты не прилетят до рассвета, а немецкие батареи откроют огонь лишь в полночь, когда к Малой земле подойдут корабли.
Санитары помогли вынести к берегу раненых. Ночь была светлая, лунная. Но людям такая ночь не нравилась. Немцам хорошо будут видны корабли, кто знает, чем может окончиться погрузка к отправке в Геленджик. Не раз бывало, что нагруженный мотобот тонул от вражеского снаряда. Беспомощные раненые гибли. Мария знала, о чем думали сидящие и лежащие на берегу, и поэтому всегда старалась присутствовать при эвакуации раненых на корабли и развеять их мрачные думы.
Сегодня она стояла около Петра. Санитарам Мария приказала погрузить его в первый же мотобот. А пока корабли не пришли, она говорила раненым:
— Скорее, ребята, поправляйтесь и поспешите к нам на помощь. Не век же нам находиться на этом пятачке. Пора Малую землю соединить с Большой.
В полночь на море показались черные точки — это шли к берегу Малой земли мотоботы, сейнеры, катера. А вскоре заговорили вражеские орудия. Снаряды рвались в море, но осколки долетали и до крутого берега.
В берег ткнулся первый мотобот. Санитары подхватили носилки с Петром. Эвакуировалась и Валя. Но она дождалась, когда были погружены все раненые, а потом поцеловала Марию и побежала к мотоботу.
Близился рассвет. Можно и отдохнуть. Но сон не шел. Мария сидела на притихшем берегу и плакала. В конце концов она не железная, а обыкновенная девушка, у которой за плечами всего год самостоятельной жизни до войны, да и то ей приходилось иметь дело большей частью с детьми. За эти месяцы она видела немало смертей, но гибель целой группы врачей и медсестер, с которыми сдружилась, потрясла ее. Много часов она крепилась, чтобы не выдать своего состояния раненым, но сейчас дала волю своему горю.
Так она и сидела, пока не взошло солнце. Утро выдалось чудесное. Небо было ярко-голубое, солнечные лучи золотили заштилевшее море, в легкой дымке виднелись зазеленевшие горы на другом берегу Цемесской бухты. Мария встала, окинула взглядом морскую ширь и вдруг вспомнила, что сегодня день Первого мая.
Новое чувство охватило ее. Пусть гады не радуются, что испортили праздник советским воинам, назло врагам она не будет в этот день впадать в уныние.
Мария пошла в землянку, в которой жила, сняла испачканное кровью и грязью обмундирование, надела чистую гимнастерку и юбку вместо брюк, даже попудрилась. Выйдя из землянки, увидела санитаров, которые также приоделись и о чем-то оживленно разговаривали. Только один сидел в сторонке, пригорюнившись.
— Чего зажурился, Шулико? — весело спросила его Мария.
— А чему радоваться? — отозвался тот.
Мария покачала головой.
— Сегодня же праздник, Шулико. Или ты забыл?
— Ну и что? На душе нет праздника.
Она подсела к нему, положила руку на плечо.
— Эх, Шулико, Шулико. Какой же ты грузин, если такой унылый. Гитлеровцы стараются убить нас морально. Не давай им убить себя. Будь настоящим грузином — гордым, веселым. Пусть гитлеровцы вешают носы.
Шулико улыбнулся.
— Хороший ты человек, доктор. Верно говоришь. Пойду и я переоденусь и умоюсь.
— А вечером еще лезгинку спляшем.
— Верно, доктор, спляшем, — совсем веселым голосом отозвался Шулико.
Мария вспомнила, что надо сходить к зенитчикам и сделать перевязку майору Юдаеву. Майор был ранен несколько дней назад в голову и руку, но эвакуироваться отказался. Сбегав в блиндаж, она взяла сумку с бинтами и медикаментами и по траншее пошла на батарею зенитчиков. Гитлеровцы не стреляли, и было тихо. Где-то в небе раздался звонкий голос жаворонка. Мария подняла голову, пытаясь рассмотреть его, и с нежностью подумала: «Ах ты, славная пичуга, откуда ты взялась? Спасибо тебе за первомайское приветствие».
Свежесть майского утра, песня жаворонка, зазеленевшие маленькие полянки на исковерканной и обожженной бомбами и снарядами земле — все это отодвинуло на задний план ужасы вчерашнего дня. Марии не хотелось вспоминать о том, что было. Сейчас бы в клуб, где можно потанцевать, послушать концерт. У зенитчиков, кажется, есть хороший баянист. Она попросит майора, чтобы он пригласил его поиграть на баяне ради первомайского праздника.
Мария не дошла до блиндажа майора метров двадцать, как утреннюю тишину разорвали десятки взрывов снарядов. Большинство их разорвалось у зенитных установок. Мария догадалась, что раз начали обстреливать зенитчиков, то скоро появятся вражеские бомбардировщики.