— На НП не будет никого, — ответил Березский, приняв решение. — Вы и я будем руководить со второй роты, Кривошеин пойдет в третью.
— Все ясно, — сказал Селезнев, запихивая в карманы гранаты.
Вошел командир хозвзвода, лейтенант Коломыйцев, плотный, чуть сутуловатый.
— Разрешите доложить, — обратился он к командиру батальона. — Завтрак отправлен в роты до бомбежки. Во время бомбежки разбит продовольственный склад, кухня целая.
— К вечеру приготовить хороший ужин, — распорядился Березский. — Имейте в виду, сегодня бой предвидится еще более ожесточенный, чем вчера.
— Понято. Будет сделано. Разрешите идти.
Березский посмотрел ему вслед, покачал головой и вслух сказал:
— Никакой бомбой его не проймешь. Невозмутим, как всегда.
Сказал не в осуждение. Просто вслух похвалил. Неутомим этот командир хозвзвода, и ничем его не удивишь, немногословен, постоянные его слова: «Разрешите доложить», «понятно, будет сделано». До войны он, кажется, был простым рабочим. А его директором бы.
Коломыйцев не успел сделать и двух шагов от землянки, как начался артиллерийский обстрел. Немцы обстреливали позиции стрелковых рот, командный пункт. Снаряды рвались густо. Коломыйцев вернулся в землянку.
— Проходу нету, — сказал он. — Пережду.
Снял ватную куртку, постелил в углу и лег.
Березский посмотрел на часы.
«Вероятно, генерал Гречкин прав: ударят по моему батальону», — подумал он, чувствуя, что начинает волноваться.
Ночью приходил полковник Рыжов и сказал ему о предположении генерала. Рыжов успел побывать в ротах и везде говорил: «Отступать нам некуда, позади нас море, смерть и позор». Он прав. Отступать — это равносильно смерти. Позорной смерти. Уж лучше ее принять в бою, лицом к лицу с врагом.
Вчера батальон дрался неплохо. Три фашистских танка ринулись в лощину, а за ними пехота. Березский и Селезнев в это время находились в каменном сарае с подвалом, приткнувшемся к правому скату пригорка. Штабные работники батальона ночевали в этом подвале. Увидев танки, Березский взял противотанковое ружье и засел между стенами, Селезнев и писарь Пинчук залегли с пулеметами. Танки шли гуськом, так как лощина была узкой. Двигались уверенно, не боясь мин. За час до этого лощину пробомбили мелкими бомбами, и мины от детонации взорвались. Березский подпустил передний танк метров на триста и выстрелил. Выстрел оказался удачным, пуля порвала гусеницу, и танк завертелся на месте. Немецкий танкист развернул башню и выстрелил из пушки по домику. Снаряд разворотил стену. Березский выстрелил еще раз и заклинил башню. Танк лишился возможности наводить орудие. Второй и третий танк остановились, обойти подбитый почему-то не решились. Из-за машин выскочили солдаты и побежали вперед. Но тут их встретили пулеметным огнем Селезнев и Пинчук. Начали стрелять наши с правого и левого скатов высот. Напоровшись на кинжальный огонь, гитлеровцы отхлынули. Отошли и два танка. Подбитый остался на месте. В тот день гитлеровцы предпринимали еще несколько атак по лощине, но уже без танков. Все они были отбиты с большими потерями для противника.
Полковник Рыжов, когда Березский рассказал ему о дневном бое, предложил:
— Представьте к награде того, кто подбил танк.
— Обязательно, — заверил Березский.
Он не говорил ему, что сам подбил, а сказал: «Мы подбили». Не сказал потому, что полковник мог поругать его — зачем сам комбат взялся за противотанковое ружье, а где были в это время истребители танков? Объясняйся потом, доказывай, что обстановка так сложилась. Чего доброго, скажут, что неправильно руководит батальоном.
Через двадцать минут артиллерийский обстрел закончился, и Березский заторопился.
— Пошли, — кивнул он Кривошеину и Селезневу.
Вслед за ними, закинув за плечо рацию, вышел радист.
Бомбы и снаряды разворотили траншеи, местами пришлось переползать и перебегать.
Березский остановился у развилки траншеи. Сел сам и усадил остальных.
— Итак, ты в третью роту, — сказал он Кривошеину. — Как доберешься, пришлешь связного и сообщение о положении в роте.
— Есть, — коротко отозвался Кривошеин и хотел идти, но Березский остановил его: — Постой-ка, Алеша, что-то скажу.
Он хотел сказать ему еще о том, что бой будет серьезный, что отступать некуда, надо драться до конца. Но слова как-то застряли в горле. Он посмотрел на сосредоточенное, красивое лицо лейтенанта, на его открытые, светлые глаза и вдруг подумал, что, может быть, разговаривает с ним в последний раз.