— В балках, что ли, заблудились, — окончательно рассердился Березский и послал связного привести резерв в батальон.
Связной остолбенело смотрел на раненых.
— Так это вы кричали? — удивленно спросил он.
Боец Невоструев нетерпеливо крикнул на него:
— Чего рот раззявил! Говори, как там дела?
— Дела в порядке, отбились, — сказал связной, садясь на землю.
Он был страшно утомлен, и самочувствие его было не лучше чем у раненого.
— Помогла, выходит, наша «полундра»! — возбужденно воскликнул лейтенант. Он тяжело опрокинулся на спину и уже тихо сказал: — Аня, дай воды…
Когда связной доложил Березскому, кто кричал, тот ничего не сказал. Только дрогнувшие скулы выдали его волнение. Он спустился в землянку, где лежал раненый радист, и связался по рации с генералом.
Говорили они условным языком. Генерал поблагодарил за стойкость. Березский доложил обстановку и попросил помощи.
— Держись до вечера, — распорядился генерал.
Капитан вздохнул и вышел из землянки. Легко сказать, «держись». У него всего двадцать семь солдат и два командира взвода. Артиллеристы поддерживают слабо. Да и откуда взяться снарядам? Немецкие подводные лодки и катера блокировали Малую землю с моря. В его распоряжении кусочек земли уже шириной в двести метров. Блиндажи и окопы разворочены снарядами и бомбами. Слева за холмом, где была первая рота, теперь немцы. Правда, с участка третьей роты гитлеровцы почему-то отошли. Но оборонять этот участок некому. Посланный туда связной доложил, что там находится только девять раненых бойцов. Подкрепление, конечно, до вечера не прибудет. Как он мог забыть, что днем по Малой земле нельзя пройти, фашисты наблюдают за ней отовсюду — с Сахарной головки, с трехэтажной школы в Станичке, с кладбища…
На Малой земле установилась относительная тишина. Пользуясь затишьем, капитан прошел по окопам, проинструктировал командиров взводов. У солдат были усталые лица, но уныния он не заметил. Смерть отошла на некоторое время, чудом пробравшиеся сюда старшина и повар принесли обед, табак, патроны — что еще надо для незамысловатой солдатской жизни!
— Раненых накормили? — спросил капитан повара.
— А как же, конечно, — ответил тот и в свою очередь спросил: — Товарищ капитан, можно мне здесь остаться? Я ведь не только повар, а и пулеметчик.
Подавив улыбку, капитан сказал старшине:
— Вы останетесь здесь. Вы ведь тоже хороший пулеметчик.
Старшина приостановился и с достоинством произнес:
— Сами знаете, никогда не подводил.
— А вы, — повернулся капитан к повару, — немедленно отправляйтесь и готовьте ужин. Да чтобы отличный был, — добавил Березский, подвигая к себе котелок с супом.
Пообедав, капитан прислонился спиной к стенке окопа и тут только почувствовал, как устал. Он закрыл глаза и сразу погрузился в забытье.
Но короток был сон командира батальона. Опять взревели вражеские пушки. Снаряды зарывались в землю, поднимая фонтаны земли. Капитан лежал в «лисьей норе» и размышлял: «Сегодня это последняя атака. Немцы хотят до наступления вечера занять участок моего батальона, чтобы ночью просочиться дальше по долине и к утру разрезать Малую землю на две части. Я должен принять и выдержать их удар. Выдержать во что бы то ни стало! В этом сейчас смысл моей жизни!»
Противник перенес огонь артиллерии в глубь Малой земли — по батареям и штабам. Вторая рота приготовилась. Солдаты стояли около брустверов хмурые, с испачканными лицами, стиснув зубы, не сводя воспаленных глаз с серо-зеленых фигур врагов, бегущих в очередную атаку. У Бурханова было тоскливо на душе после смерти Лемешко. Расположившись в воронке, из которой ранее стрелял Лемешко, он думал о том, как написать Горпине о смерти мужа. И без того озлобленное сердце горняка еще более ожесточилось.
— Идите, идите, сейчас мы вас умоем! — сквозь стиснутые зубы процедил он.
Опять засвистели пули. Дыша коротко и часто, Бурханов стрелял из автомата, тщательно выбирая цели.
Березский наблюдал, как накапливались для атаки фашисты, как они перебегали редкой цепью, припадая к земле, и снова поднимались, чтобы сделать еще несколько прыжков. И вдруг он услышал гул самолетов. Он оглянулся и радостно ахнул. Шли девять наших штурмовиков, «илюши», как их любовно называли бойцы.