Он моряк, и в пехоте оказался по стечению фронтовых и иных обстоятельств. Чтобы не спутали его с обыкновенным пехотинцем, он носил бескозырку, а ворот гимнастерки не застегивал, чтобы виднелась полосатая тельняшка. Когда его называли ефрейтором, он поправлял: «Извиняюсь, не ефрейтор, а старший матрос».
В тот день он находился в боевом охранении на Безымянной высоте.
Много было их, безымянных высот на фронтах Отечественной войны.
Была такая и на Малой земле. Первые дни десанта тут вела бой 165-я бригада полковника Горпищенко. Ей удалось отвоевать часть высоты, до дороги, ведущей из Новороссийска в поселок совхоза «Мысхако», и угол кладбища.
Потом ее сменила 176-я Краснознаменная дивизия генерала Бушева. Ей удалось в ряде мест продвинуться за дорогу. Но вершина так и осталась за немцами.
На Безымянной высоте не было никаких построек. Вся она бугристая, серая, плешивая. Лишь местами на ней росли колючие кустарники, называемые на Кавказе держидеревом.
На дороге и по обеим ее сторонам зарыты тысячи противопехотных и противотанковых мин. А со стороны немецкой обороны воздвигнуты проволочные заграждения и разбросаны так называемые малозаметные препятствия.
В тех местах, где наша оборона выходила на дорогу, находились боевые охранения. От них до немецкой обороны было рукой подать — сто, а где и пятьдесят метров.
Вот в одном таком боевом охранении и находился бывший матрос, а ныне пехотинец Роман Петраков. Всего тут было шестеро солдат во главе с командиром отделения сержантом Иваном Безуглым.
Под вечер, когда еще было светло, на посту стоял Роман. Остальные спали или занимались своими делами — чистили оружие, писали письма, чинили обмундирование.
Позевывая от скуки, Петраков время от времени выглядывал из ячейки и смотрел в сторону вражеской обороны. Смотрел равнодушными глазами. Вот уже который день на участке тихо. Спокойно ведет себя противник и по всей оборонительной линии Малой земли. Видимо, выдохся. Правда, они днем и ночью методически обстреливают плацдарм минами и снарядами. Но на это малоземельцы, привыкшие к грохоту ожесточенных сражений, уже перестали обращать внимание. Война есть война, и свист пуль такое же неизбежное явление, как жужжание пчел на пасеке.
Мысли у Петракова были невеселые. Недавно его вызывали в штаб дивизии для вручения ордена Красной Звезды. Орден вручал начальник политотдела корпуса полковник Рыжов. Получив награду, Петраков обратился к полковнику: «Я же моряк, товарищ начальник, на «Ташкенте» плавал, в Севастополе воевал в морской пехоте. А теперь меня засунули в натуральную пехоту. За что? Сами понимаете…» Рыжов тоже был моряком и, конечно, понимал. Он похлопал его по плечу и сказал: «Обстановочку надо понимать, товарищ Петраков. Подтягивай пехоту до своего уровня, покажи классность, а потом посмотрим. Договорились?» Так и остался Петраков в пехоте.
Может быть, он и смирился бы с этим. Но на днях произошел разговор, который лишил его душевного спокойствия. Сам он этого разговора не слышал, о нем сказал ему связист из штаба батальона. Лейтенант Игнатюк сказал замполиту: «Напрасно вы доверили Петракову пойти в боевое охранение. Я же говорил вам, что это за человек». Замполит ответил: «У меня нет оснований не верить Петракову. Воюет он отлично, орден получил». Лейтенант недовольно нахмурился: «Ну смотрите, если что случится, будете отвечать. Пора бы вам знать, что яблоко от яблони недалеко падает».
Вот оно что! Вот почему с флотской службы его перевели в пехоту! Из-за отца. Ему не верят из-за отца. Что же должен он, Роман Петраков, сделать, чтобы ему верили?
Он оглянулся и встретился с настороженным взглядом солдата Ершова.
«Что он так подозрительно смотрит?» — удивился Петраков.
Ершов был комсоргом роты. Конопатый и курносый, подвижный и веселый, Ершов нравится Петракову. Служить бы ему на флоте! Там таких ребят ценят. По всем статьям подходит.
Вдруг Петракову вспомнилось, что утром Ершов завел разговор о том, как гитлеровцы жестоко расправляются с пленными, а потом заговорил о каре предателям, которые добровольно сдаются в плен фашистам. Почему завел он этот разговор?
Размышления Петракова прервала зеленая ракета, взвившаяся над обороной противника. Он сразу насторожился. Просто так ракеты днем не пускают. Значит, это какой-то сигнал.
Он выглянул из ячейки. И увидел такое, что невольно заморгал глазами от удивления. Из немецких окопов выскакивали люди, одетые в форму советских моряков, — черные брюки-клеш, черные бушлаты нараспашку, а под ними тельняшки, на головах бескозырки. В руках — русские винтовки с примкнутыми четырехгранными штыками. Проволочное заграждение перед ними раздвинулось, как по мановению волшебника. С винтовками наперевес, пригнувшись, они побежали прямо на боевое охранение.