— Как там? — поинтересовался он. — Перемирие, что ли, заключили? Почему сегодня тихо?
— Не иначе, к пасхе готовятся, — пошутил Безуглый.
— К пасхе не к пасхе, а к чему-то, видать, готовятся, — серьезно заключил Загоруйко.
Он потер лысеющую макушку, подправил усы и неторопливо сообщил:
— Письмо сегодня получил из станицы. Племяш пишет. Тот, что в прошлом году ногу на фронте потерял. Сообщает, что сеять начали. Жалуется, что нема тягловой силы, на коровах пашут. И семян не хватает.
— Не налетают фрицы?
— Зараз им не до станицы.
— То так, — согласился Безуглый.
Около них уже собралось с десяток солдат. Кто подсел поближе, некоторые стояли, все, словно по сговору, смолили здоровенные закрутки. Махорочный дым поднимался облаком. Загоруйко обвел взглядом солдатские лица и проговорил:
— Чую, хлопцы, передышка эта перед большой дракой. Навалятся на нас все немецкие дивизии скопом. Но ни хрена, надо полагать, не получится у них. Ситуация, можно сказать, не та. Слышали, что вчера лектор из политотдела докладывал нам? Сила не та у фашистов. Хребет сломали зверю. Уползает в свою берлогу. Но, конечно, огрызается, стервоза. Но сколь не огрызается, а все равно капут. Сломанный хребет не срастишь.
Он тоже закурил. Кто-то сказал:
— Ох, и далековато до Берлина. А топать придется…
— Дойдем, — уверенно сказал молодой солдат.
Другой солдат, черноволосый и сутулый, протянул:
— Дойти-то дойдем. Только не все…
Загоруйко кинул на него чуть насмешливый взгляд и проговорил:
— Знамо дело — не все. На то, хлопец, и война. А я так думаю: не солдатское это дело о смерти думать. У меня, к примеру, думка совсем другая. Хотите, расскажу?
— Давай чеши, — раздался снисходительный голос.
— Думка моя о послевоенной жизни. Вот, к примеру, война кончилась, возвернулись мы по своим хатам. Что нам треба делать? Ясное дело — будем поднимать порушенное войной хозяйство. Сколько на это уйдет времени? Три, пять лет. А вот потом, когда жизнь наладится, я напишу в Москву, чтобы мне дозволили поехать в заграничное путешествие. Поеду по тем странам, откуда полезли на нас фашисты, — в Германию первым долгом, потом в Италию. В Румынию загляну и в Болгарию наведаюсь.
— Тю, замахнулся! — удивленно кехнул кто-то.
— А что — любопытное дело, — раздался голос.
— Денег не хватит.
Загоруйко подкрутил усы и спокойно продолжал:
— А может, фронтовикам будет скидка. А может, даже бесплатные билеты давать будут. А что? Мы самого лютого врага человечества изничтожили. Должна же быть какая-то поблажка. Ну, а ежели не так, не хватит грошей, то займу у сына. Он как-никак полковник авиации, добре получает.
— Что же ты там, за границей, делать будешь? — с наивным удивлением спросил его черноволосый солдат.
— Делать-то? — Загоруйко поднял вверх палец. — Я до европейских дел большой интерес имею. Подумай сам: вот мы изничтожили фашистов, в Европе новая жизнь будет налаживаться. А как она будет налаживаться? Помещиков, кулаков, заводчиков там разных треба по шеям. Там народ сам сообразит. А дальше как? Как дальше, скажем, крестьянам быть? Треба подсказать им насчет коллективной жизни. Кое-что я в этом вопросе соображаю. Подскажу кому следует.
— Как же ты будешь заговаривать? Языков-то не знаешь.
Загоруйко почесал в затылке и уклончиво ответил:
— Крестьянин с крестьянином завсегда общий язык найдет. К тому же переводчики, сами понимаете…
— Ну, а если сконфузишься? Тяпнешь заграничного самогону — и пойдешь молоть чепуху, а то и в морду какому-нибудь бауеру заедешь, — посмеиваясь, сказал сидевший слева солдат.
Загоруйко покосился на него, с укоризной покачал головой и степенно произнес:
— Я, конечно, не дипломат, а тонко поговорить смогу и дальний прицел взять. Где треба, что треба сказать, вполне понимаю. Я на правде твердо стою, и меня там какой-нибудь Антонеску не заговорит. Да и не будет этой гнуси к тому времени.
Безуглый слушал молча, удивляясь взлету фантазии станичника.
Старый буденновец и в родной станице слыл мастером на разные байки. Бывало, как начнет рассказывать о походах Первой Конной, так только разевай рот от удивления — не отличишь, где правда, где фантазия рассказчика. Послушать его, так каждый богатырь из богатырей, может разрубить взмахом шашки всадника с конем, съесть за один присест два котелка каши, столько же борща, буханку хлеба и выпить бутыль горилки. Но Безуглый знал, что если Загоруйко и приврет, то из лучших побуждений, движимый единственным чувством — убедить и поразить слушателя. А вообще-то мужик он хороший, работящий. Полеводческая бригада, которой он руководил в колхозе, была передовой.