Петраков резко махнул рукой в знак несогласия.
— Неправильно рассуждаешь, Иван Петрович. Готовыми коммунистами не рождаются. В партию человек вступает, когда согласен с ее идеями и хочет бороться за них. В партии его обучат, как это делать. Я убежден в этом…
И вдруг он насупился, замолк, встал и пошел по траншее. Безуглый окликнул его:
— Подожди, ответь на один вопрос.
Петраков повернулся и в ожидании посмотрел на сержанта.
— Ты шибко грамотный, как посмотрю, — с ехидцей произнес Безуглый. — А я спрошу тебя: почему ты сам в партию не вступаешь? И даже не комсомолец. А годков-то тебе без малого двадцать пять.
Петраков помрачнел, опустил голову.
— У меня особые обстоятельства.
Сержант рассмеялся.
— Скажи, пожалуйста. Ты что — с идеями партии не согласен? Или партийная дисциплина не устраивает? Вольным казаком хочешь прожить.
Какое-то время Петраков молчал, не поднимая головы, потом тряхнул ею и решительно заявил:
— Ладно, скажу.
Он сел против сержанта и, глядя ему прямо в глаза, сказал:
— Не примут меня… Из-за отца…
— А при чем тут отец? — удивился Безуглый. — Не он, а ты в партию вступаешь. С тебя спрос.
— В анкете и о родителях надо писать.
— Ну и что из того? Нехай твой батько что-то и нашкодил, так ты тут ни при чем.
— А вот говорят, что яблоко от яблони недалеко падает.
Сержант пренебрежительно сплюнул.
— Все не то говоришь, Петраков. Важно только одно: будет ли польза от тебя партии? Так вот и задавайся вопросом: будет от тебя польза? Чем докажешь? Воюешь ты, прямо скажу, хорошо. Ну и что с того? Этого же мало. Ты и обязан хорошо воевать. Потому ты Родину защищаешь от самого что ни на есть подлого врага. Мне замполит предлагает вступить в партию. Хоть сегодня подавай заявление — примут наверняка, сам замполит сказал, что человек я заслуженный, орден и две медали не задарма имею. А я говорю замполиту, что я бы всей душой, да только чувствую… слабограмотный я, и возраст опять же…
— Ну, ты тоже неправ, — возразил Петраков, — бригадиром же был, народ учил, как коллективно работать. Удивляюсь, право, сержант.
Безуглый сердито фыркнул:
— А я удивляюсь, на тебя глядя. Думается мне, что скрываешь что-то. Потому и робость.
Петраков кинул на него исподлобья настороженный взгляд, встал, прошелся по траншее и опять сел на ящик из-под гранат.
— Скрывать мне нечего, дорогой сержант, — сказал он довольно резко. — Но и хвалиться нечем. Почему списали меня с корабля? Из-за отца? А может, и не за то. Одному морду набил и хотел за борт сбросить. Так, дрянь человечишко, подлая душонка, собственной тени боялся, но в начальство выбился. Драили меня почем зря. Не положено никому бить морду. А кто бил? Недисциплинированный матрос Петраков, к тому же отец у него такой-сякой.
— Одному морду бил? — полюбопытствовал Безуглый.
— И еще было. В запасном полку. Старшину отправил в нокаут. В штрафную хотели, но потом дознались, что старшина жулик, продукты крал. В штрафную он угодил, но и меня все же к вам сплавили. Не послали в морскую пехоту. Невыдержанный я, как видишь. А ты еще спрашиваешь, почему заявление не подаю. Теперь понял?
— Пооботрешься у нас, щетинка-то повылезет, и в норме будешь, — пообещал Безуглый, щуря в усмешку глаза.
— Все может быть, — согласился Петраков.
Он поднялся, выпил воды.
— Пойду понаблюдаю.
Безуглый завернулся в плащ-палатку и полез в «лисью нору» спать.
Зеленцов остался один. Ему бы тоже полагалось вздремнуть малость. Но разве заснешь, когда мысли колобродят в голове.
Безуглый прав, конечно, когда сказал по его адресу, что нет в нем ничего выдающегося. Вот даже из разведки отчислили. Почему же подал заявление в партию? Почему его приняли?
Ему вспомнилось первое боевое крещение. Было это менее чем год назад, невдалеке От города Орджоникидзе. Тогда ему исполнилось восемнадцать лет. Привели их, необстрелянных юнцов, на передовую. При каждом близком разрыве снаряда он падал на землю, чувствуя, что волосы дыбом приподнимают пилотку. За ночь окопались. Утро выдалось ясное, теплое. Он хорошо это помнит. Даже залюбовался пестрыми облачками, которые спешили к горизонту. И вдруг увидел в небе белые куполы разрывов зенитных снарядов, а затем услышал гул тяжелых бомбардировщиков. Взрывы бомб ошеломили его. Василий лег на дно окопа, сжал ладонями уши и закрыл глаза. Очнулся он, когда кто-то толкнул его в бок.
Когда страх прошел, стало стыдно. Политрук говорил ему и другим: «Если ты не убьешь фашиста, он убьет тебя, твою мать и твоего отца», а он не смел поднять на него глаза. Вслед за стыдом пришло озлобление против врага, настоящая ненависть, которая делает человека храбрым, заставляет презирать смерть.