— Он старый моряк, — вмешался Воронов. — На любителей чужих земель зуб имеет давно. В гражданскую войну, когда наши затопили новороссийскую эскадру, Евдоким Семенович плакал, видя, как тонули корабли. Пошел он после этого на суше бить гадов.
— Такие люди — цемент, — веско проговорил Долгов.
— Теперь я расскажу, — заявил Кераселидзе, когда Долгов умолк и стал закручивать цигарку непомерной длины.
Кераселидзе смущенно улыбнулся и искоса взглянул на Долгова.
— Высадились мы сюда. Бой горячий идет. Страшно, когда впервые под пули попадешь. Кажется, все в меня летят. Вдруг слышу, смеется кто-то сзади. Оглянулся. Это Евдоким Семенович. «Какой ты вежливый, — смеется он, — всем пулям кланяешься. Не болит ли спина?» Стыдно стало мне. Он говорит: «Не отставай от меня! Делай, как я! Все будет в порядке». Держусь я поближе к нему и делаю, как он. И страх прошел. Шесть гитлеровцев застрелил. Евдоким Семенович время выбрал и письмо написал моим родным, благодарил за то, что хорошего воина воспитали. Мне после прислали много писем. Пишут, что гордятся мной, дают наказ не посрамить чести грузинского народа. Могу я после этого плохо воевать? Не могу. Кому я обязан тем, что научился воевать? Евдокиму Семеновичу. Всех он учит, все за советом к нему идут.
Долгов перебил его:
— У нас часто разговоры бывают о том, когда закончим войну, какой будет послевоенная жизнь. Евдоким Семенович очень хорошо объясняет. Так и хочется пожить до того времени, когда знамя нашей победы взовьется над Берлином и наш народ станет восстанавливать колхозы, заводы, фабрики…
— И по-гвардейски трудиться в родном колхозе, — вставил Сущенко.
— Расскажи-ка, Илья, — оживился Долгов, — как мы сообща твой колхоз на ноги подняли. И опять же благодаря Евдокиму Семеновичу.
Сущенко притушил ногой окурок и начал:
— Батька прислал письмо. Жалуется. Плохие порядки в колхозе. Лодырей поразвелось, новые руководители о себе больше думают, планы не выполняются. Заело меня. Показал письмо Евдокиму Семеновичу. Решили мы письма написать колхозникам и в райком партии. Письма составляли всей ротой. Подобрали вырезки из газет об опыте лучших колхозов и вместе с письмами отправили.
— А потом? — спросил заинтересованный Щербатов.
— Потом — полный порядок. Колхоз опять в гору пошел. Секретарь райкома партии прислал письмо Евдокиму Семеновичу, рассказал о том, что партийная организация делает для подъема колхозов. А колхозники благодарность нам прислали.
— А я вот что расскажу, — начал Воронов, сдвинув тонкие брови и не сводя черных глаз с Щербатова. — Дома у меня осталась жена молодая и красивая, конечно. Сильно тосковал я по ней. От тоски появилась дурацкая злоба на тех, кто в тылу остался. Сидят там в тылу, рассуждаю, всеми благами жизни пользуются, около своих жен припухают, и, может, кто и за моей стал приударять, а я тут изводись, слезами кровавыми умывайся. Как-то при Евдокиме Семеновиче начал в который раз честить окопавшихся в тылу, перемывать им косточки. Рассердился Евдоким Семенович, такую мне отповедь прочел, даже жарко стало: «В тыл самому хочется, что ли?» — спросил он меня. Обиделся я на это и говорю: «Меня в тыл силком можно только отправить. А вот тех, кто сидит там, надо сюда на фронт, чтобы узнали, почем фунт лиха». Второй вопрос задает мне Евдоким Семенович: «А кто тогда нас будет снабжать хлебом, патронами, автоматами, пушками, обмундированием?» Крыть мне нечем. Понимаю, прав он, а вот до сердца еще его слова не дошли. Недели через три неожиданно получаю письмо от товарищей, которые остались при заводе. Прочел — и стыд меня разобрал. Сутками люди не выходят с завода. «Все отдаем для фронта», — писали они. О жене написали. Работает на заводе. План перевыполняет. Свободного времени у нее совсем нет — весь день на работе, вечерами учится на курсах мастеров. Похудела, пишут, работы много, а питание плохое, не обижай ее худым словом, она молодец, настоящая советская женщина. Евдоким Семенович тут как тут. Подсел рядом и спрашивает: «Что пишут товарищи? Гуляют вовсю?» Покраснел я и протянул ему письмо. Он прочел и попросил, чтобы я прочитал его товарищам…
Воронов помолчал немного, потом добавил:
— Вот как я стал взводным агитатором. Позже узнал, что Евдоким Семенович письмо посылал на завод и просил, чтобы мне написали без прикрас, как живется в тылу. Вот он какой! Ему мало того, что человек хорошо воюет, он хочет, чтобы душа у каждого солдата была чистая, верой полная. Запросил я тогда жену, почему она в своих письмах сообщала, что живет хорошо, ни в чем не нуждается. Она ответила, что не хотела меня расстраивать. Женщина! Разве ей понять, что солдату всю правду надо писать, без прикрас.