Невдалеке от ямы его встретили разведчики.
— А мы ждем, ждем — нет вас. Решили ползти разыскивать, — прошептал один из них. — Что там у вас стряслось?
— Потом расскажу, — бросил Холоднов. — Надо уходить.
Из вражеской траншеи взвилась вторая ракета, затем третья. Гитлеровцы всполошились, открыли беспорядочную стрельбу.
Но разведчики были уже далеко.
Через час лейтенант сидел в своей землянке. Старшина роты, взглянув на него, воскликнул:
— Что с вами? Все лицо в крови и в грязи. Ранены? Сейчас позову санинструктора.
— Не надо, — махнул рукой лейтенант. — Обыкновенное дело! Без царапины обошлось. Дай чистое белье и закусить. Чертовски продрог на дожде!
И он улыбнулся, словно действительно ничего особенного не произошло.
Их было шестеро
Передний край в Станичке проходил по Азовской улице. Левее был большой пустырь, на котором одиноко стоял двухэтажный каменный дом. Чуть поодаль находились еще два разрушенных одноэтажных домика. Пустырь считался нейтральной полосой, и дома пустовали.
Однажды мартовской ночью в пустующий каменный дом пробрались шестеро разведчиков под командой лейтенанта Михаила Камергородского. В комнатах в беспорядке валялись различные домашние вещи. Видимо, хозяева в спешке не знали, что захватить с собой. В спальне перины и одеяла сброшены с кроватей.
— Бесподобно! — сказал лейтенант своим бойцам. — Отсюда и наблюдать удобнее, и постели готовы,… Дежурить по очереди!
На столе лежала кукла в кружевном платьице и в бархатном берете. Ее взял в руки узкоглазый, скуластый боец Тренгулов.
— Ай-ай! Где-то ее хозяйка, — задумчиво сказал он. — Мается в дороге, наверное. А может, фриц налетел и расстрелял из пулемета и ее, и мать. — Тренгулов вздохнул, покачал головой и добавил: — У меня дочка, Фамарь. У нее тоже большая кукла есть. Я работал комбайнером на Кубани, много получал. Детям игрушки покупал…
Он усадил куклу за стол на высокий детский стульчик. «Хозяйка будешь».
— А ты, Асами, после войны опять на Кубани жить думаешь? — спросил сержант Нарочный.
— Зачем спрашиваешь? — удивился Тренгулов. — Само собой, на Кубани! У нас, в Каневской, хорошо жить, Я почетный человек в районе. Знаешь, что такое комбайнер? О, это большой человек в станице.
— Не задавайся очень-то, я тоже кубанский, тракторист, — сказал Недорез, смуглый матрос с насмешливыми глазами. — Кончим, домой вместе махнем. Что комбайн без трактора? Так и быть, буду твой комбайн тягать своим трактором.
— Э, Петр, ты, ай-ай, много спать любишь, а я на работу злой, тебя ругать буду.
— Ничего, Асами, я буду стараться.
— Хорошо! Договорились!
— Давай и Нарочного пристроим куда-нибудь. Парень хоть куда! Бригадиром тракторной бригады был, председателем колхоза был.
— Сержант — парень головастый, башка. Пускай будет у нас директором МТС, — подумав минуту, ответил Тренгулов.
Сержант Нарочный, обычно хмурый и неразговорчивый, улыбнулся и поудобнее расположился на матраце.
— Значит, утвердили меня директором? Благодарю за доверие.
Лейтенант, лежа на перине, подперев рукой голову, совсем тихо запел цыганскую песню, но быстро умолк, вспомнив, где находится. Он любил петь. Голос у него был слабый, но пел он, как говорят, «со слезой во взоре». Во время пения прищуривал черные глаза, как будто спрашивал: «Ну как? Недурно получается?»
Около него на полу сидел боец Иван Порожнюк, рябой, стеснительный паренек, недавно прибывший в разведывательную роту.
— Душевно вы поете, товарищ лейтенант. И по виду, как цыган, — вздохнул Порожнюк.
— Нет, дружок, — улыбнулся лейтенант, — не цыган я. Самый настоящий русский. Я модельный сапожник из Днепропетровска.
— Сапожник?! — удивился Порожнюк.
— Модельный! Понимать надо. Самую изящную обувь делал. Сижу, бывало, на своем кресле и напеваю цыганские песни. Бесподобно!
В разговор вмешался боец Макеев, бывший шахтер.
— А я люблю русские песни. Во всем мире нет лучше русских песен.
— Мы тоже русские песни любим, — сказал Тренгулов. — Русские и украинские песни за душу берут, а цыганские только нервы щекочут.
— Отчего не спеть и русскую? — согласился лейтенант. — Только завтра. А сейчас — спать! До рассвета недалеко. Наблюдать за фашистами надо…
Недорез зевнул:
— Чайку бы выпить горяченького, с вишневым вареньем.