Закусывая в людской, садовник предсказывал, что, как только распад зайдет достаточно далеко, хозяйка сразу явится по его Душу.
- Потребует щелока - да ради Бога, у меня все наготове, - похвалялся садовник, сворачивая голову вяленой рыбе. - И щелок, слава Богу, есть, и много еще чего. Чтоб спрыснуть для верности, когда уж следов не сыскать.
- Мигом кости-то попрут, - заметила на это кухарка.
- Известное дело, - кивнул садовник и выгнул рыбу в дугу. - Разъест и кости, коли прикажут. Хорошо бы подержать его ночку-другую в компосте.
...Пока шел этот разговор, Сибилла раскачивалась на качелях; она взлетала вверх, все выше и дальше, стараясь не смотреть на развалившегося в шезлонге Грагана. Потом она увлеклась, погналась за бабочкой и, отбежав чересчур далеко, вдруг замерла, спохватившись, как прежде бывало: ведь папа все видит. Но Граган нисколько не возражал, чтобы она убежала и дальше - за ограду, на проезжую часть, и даже совсем далеко, покуда не попала бы милостью самосвала в те самые пределы, где вновь оказалась бы под его бдительным и любящим контролем, то есть ближе, и уже навсегда.
Сибилла нерешительно приблизилась к отцу и какое-то время стояла, прислушиваясь.
- Чокин Хазард, - позвала она очень тихо, готовая в любую секунду пуститься наутек. - Чокин Хазард, ты там?
Граган сидел, оттопырив заледеневшую губу и созерцая чуть вспученный живот.
- Мама! - закричала Сибилла.
- Что тебе? - отозвался из-за полуприкрытого, как папины глаза, окна недовольный голос госпожи Граган. - Я легла отдохнуть, что ты хочешь от меня?
- Я хочу в дом. Здесь плохо пахнет.
- Стыдись! Это же твой отец! Еще полчаса, и можешь возвращаться.
Сибилла ожесточенно пнула мяч и вернулась к качелям.
Ей почудилось, будто внутри Грагана что-то сосредоточенно и отрешенно пробормотало - что-то, погруженное не то в свои, не то в грагановы, не то в ее собственные мысли.
Она прислушалась, но услышала лишь, как гудит шмель.
- Надеюсь, я не должна поддерживать с ним супружеские отношения?
- Это приветствуется, но в обязанность не вменяется, - отвечал Секретарь.
Госпожа Граган положила трубку и повернулась лицом к просторному - на счастье, весьма просторному - супружескому ложу. Граган лежал на левом боку, ватное одеяло доходило ему до ушей. На голове был астрологический, с мелкими звездочками колпак; процедура требовала, чтобы вдова собственноручно готовила усопшего ко сну - жалкому и поверхностному по сравнению с тем, которым спал теперь Граган, и она честно выполнила это требование: с великим трудом стянула одежду и, воротя, но еще не зажимая нос, одела Грагана в полосатую фланелевую пижаму.
В изголовье, повинуясь самоубийственному порыву, госпожа Граган поставила ему графин с крюшоном; домашние тапочки с грязноватыми помпонами притихли на коврике.
Подумав немного, вдова положила рядом с Граганом злополучную книгу. Теперь она уже полностью раскаивалась в своем пристрастии к сомнительной фантастике и, похорони кто Грагана прямо сейчас, не проронила бы ни слезинки.
Госпожа Граган нырнула под отдельное одеяло, сожалея, что не страдает насморком. Воспоминания о прочитанном не отступали, и ей в конце концов пришла в голову мысль отрезать от Грагана какой-нибудь особо неприятный лоскуток и отправить автору с приложением благодарности.
«Поцелуй на ночь, - содрогнулась она. - От этого меня никто не освобождал».
Какое-то время госпожа Граган лежала неподвижно, размышляя над словами Секретаря, который клялся, уходя, что рассовал по углам и щелям микроскопические камеры слежения. Клятвы походили на блеф, советник Ферт разорился бы, надумай он ставить в каждый дом, где лежал покойник, дорогую аппаратуру; впрочем, вдова ничего не знала об истинных финансовых возможностях этой структуры.
«Поцелую», - решилась она.
Граган был холодный, но в этом холоде таилось нечеловеческое тепло.
Госпожа Граган сунула голову под подушку, прижимая к губам надушенный платок.
Секретарь повадился в дом ко вдове; он зачастил будто бы по делу - являлся за полночь с положенными, якобы, проверками. В чужую спальню он входил, как в свою собственную, и столовался почти ежедневно.
За столом он, держа на весу ложку, пускался в разглагольствования.
- Видишь ли, - говорил он, обращаясь к несмышленой и неприязненно глядевшей на него Сибилле, но на деле думая произвести впечатление на вдову. - Видишь ли, мама права. Здоровье нации требует презрения к телу. Вообще, качество человеческой любви таково, что всякая «филия» оказывается гораздо хуже «фобии»... ты понимаешь, что это такое?