За дверцей был парк, уже полностью погрузившийся в темноту; стояли санки, и на санках, повернувшись в профиль, сидел Гоча. Он выглядел, как всегда, и на лице его читался наполовину испуг, наполовину - раздражение.
- Папа! - яростно крикнул Гоча. - Куда ты пропал! - И увидел фигуру Берга, темневшую на фоне огненного дверного проема. Берг выпрыгнул на дорожку и бросился к санкам. Дверца за его спиной захлопнулась. Летняя эстрада высилась черной горой, безжизненная и покинутая. Ряженых не было; фанерные фигуры валялись, как попало, поваленные пронзительным ветром. Мимо месяца мчались рваные тени.
Берг, окончательно перейдя на прыжки, подскочил к санкам и склонился над Гочей.
- Слава богу, - пробормотал он, беря в руки гочины щеки. - Мне показалось, что...
Гоча пронзительно завизжал, вырываясь. Он вжался в спинку санок и с диким ужасом таращился на Берга.
- Что случилось? Что такое?
Берг схватился за лицо, ощущая под коченеющими пальцами борозды глубоких морщин.
Гоча перекувырнулся через бортик и бросился бежать, но уже не к эстраде, а к выходу из парка, в ночной город. Его силуэт расплывался, у Берга вдруг расстроилось зрение. Глаза под очками слезились, во рту образовался скверный привкус, вполне объяснимый.
Потому что время было съедено, и время пришло, а люди растут и стареют, и это бывает всегда.
© май - июнь 2002
Композиция пятая
Чокин хазард
Choking Hazard - «опасность подавиться» или «опасность проглатывания»: предупредительная надпись, которой сопровождаются комплекты игрушек для маленьких детей.
Томик сложился, выбив «пуфф» импотента - ни пыли, ни звучности.
И книга уподобилась замкнувшейся жемчужине, скрывая тайну, как и положено знатным раковинам, в которых скрывается нечто - здесь Граган, отказываясь продолжить начатое сопоставление с жемчужинами, приготовился сплюнуть. Поэтому его томик глухо захлопнулся, Граган закончил чтение.
Роман его возмутил. Граган прихлопнул его с таким чувством, что по комнате пошел, как ему померещилось, гневный звон, оказавшийся на поверку все тем же беспомощным «пуффом». Вбежала чуткая, перепуганная прислуга, надрессированная слышать легчайшие звуки хозяйского неудовольствия. Граган в сердцах махнул рукой, веля ей убраться вон.
- Крошка! - визгливо закричал Граган. - Поди ко мне.
И Крошка, в прочих случаях именовавшаяся госпожой Граган, явилась, шурша шлафроком и посасывая соломинку, опущенную в коктейль. Граган неприязненно воззрился на ее пухлое лицо с губами, выдвинутыми на манер плоского утиного клюва, и сонно-вопросительным выражением вообще.
- Ягодка, - крякнул Граган, поудобнее разваливаясь в кресле. - Что это такое? Что ты мне дала?
Крошка, волевым, но безболезненным приемом обращенная в Ягодку, отвела от себя коктейль и округлила глаза.
- Что ты мне всучила? - Томик, дрожа, снова впрыгнул в руки Грагана. - Тебе это нравится?
- М-м, - Крошка-Ягодка сосредоточенно кивнула, стряхнула с соломинки ломтик лимона и стала помешивать буйные сладкие краски.
Граган, негодуя и роняя просторные рукава, воздел руки.
- Радость моя, но это же несомненный некрофил. Он тяжко болен. Ты разве дочитала до конца? - спросил он, недоверчиво моргая.
Терпеливая госпожа Граган пустила пузырь и на мгновение смежила веки, что означало лаконичное подтверждение.
- Ужасно! - Граган, содрогаясь от несколько театрального отвращения, метнул книгу куда помягче: как бы в ярости, но в то же время не желая ей повредить, не без фоновой осмотрительности, ибо всегда дорожил своим имуществом, пускай и презренным. - Уж-жасно! - повторил Граган, качая плюшевой головой. - У него плачут на похоронах! У него -неслыханное дело - со-жа-ле-ют!! Под похороны отведена целая глава, и вся она пропитана слезами и соплями! И точка, рассказ окончен!
Ягода-Крошка, уставшая стоять, присела рядом: туго втиснулась, заставив супруга поджаться вместе со всеми его претензиями. Граган, урезанный в площади, смешно встопорщился:
- Не заговаривай мне зубы! - предупредил он Крошку, хотя она не проронила ни слова. - Мне душно в твоем обществе, я задыхаюсь. Ты покупаешься на дешевый эпатаж, ты накачиваешься модой, словно этим твоим проклятым коктейлем. Ты пресытилась, тебя тянет на мертвечину.
Крошка отставила стакан и навалилась всем телом:
- Ты глупый, ты зажатый, - продышала она. -Тебе же понравилось, признайся!
Грагана передернуло. Он выбрался из-под Ягодки и начал взволнованно прохаживаться по спальне. Супруга покровительственно улыбалась из кресла, всем видом показывая, что ей давным-давно известна подоплека этого фальшивого, постыдного театра.
Граган знал об этом и разозлился всерьез.
- Прекрати так улыбаться! - потребовал он. - В твоей улыбочке есть что-то мерзкое, сексуальное.
- Почему же сексуальное должно быть мерзким? - притворно удивилась та, уже давно находившая удовлетворение от общества лакеев второго звена.
- Потому что в данном особом случае твоя блудливая гримаса вызвана прочтением редкой гадости... мерзости! Нечистоты, гнусная дрянь, гноище!...
Граган в сердцах ударил себя кулаком, промахнулся мимо ладони и содрал перстнем полосочку кожи. Крошка перестала улыбаться. Перезрелые вишни в сахаре, на которые были похожи ее зрачки, превратились в колючие ежики замороженного фруктового сока.
- Я тебе опротивела?
Тон ее голоса был под стать глазам, ледяной.
- Нет, - через силу выдавил Граган и тяжело вздохнул, старательно подбирая слова в свое оправдание. - Просто. Мне. Тошно. Когда я думаю. Что кто-то способен жалеть мертвецов. Что кто-то может не хотеть с ними расстаться. Обливаться слезами. Потерять аппетит и сон. Ведь если продолжить, то он, этот больной и несчастный выродок, этот извращенец, должен испытывать удовольствие от их соседства. Дешевый, повторяю, эпатаж, грубый и надуманный парадокс для пресыщенных, декадентствующих матрон.
Граган, хотевший мира, на деле взвинтил себя до предела и уже не заботился о последствиях своих выражений. Крошка привстала, но он осадил ее властным жестом:
- Сиди! - и Граган заспешил, желая закончить мысль. - У нашего автора извращенное мироощущение. Он целенаправленно уничтожает утопию сразу же, как только ее создает. Похороны на третий день после смерти - это банальная утопия. Но слезы и даже - о, гнусность! - специально нанятые плакальщицы - какой болезненной фантазией нужно обладать, чтобы вообразить себе такой род деятельности? - так вот, вся эта свора причитающих, приглашенных спецов пускается в горестный рев. Откуда он вытащил этих древнегреческих хоэфориков, что якобы совершали ритуальные возлияния на мерзких могилах? И утопали в слезах? Я уверен, что выдумал. Это уже даже не антиутопия, это грезы нелюдя. Автор, видимо, считает себя демиургом, который черпает удовольствие в возможности изгадить собственное совершенное творение - намекая, конечно, на склонности подлинного Создателя. Но в том-то и пакость, что подлинному Создателю такие помыслы чужды, это клевета, и автор умышленно передергивает, приписывая ему собственную патологию...
На сей раз возбуждение Грагана казалось искренним, и по такому редкому случаю в кресле смягчились, прощая обидные речи. Крошка-Ягодка не осталась в долгу и проявила столь же искренний интерес:
- Я знаю, почему ты так горячишься, - заметила она вкрадчивым голосом, вся подбираясь. - Он задел в тебе тайные струны. Тебе самому хочется побывать в роли плакальщика. Может быть, тебе даже хочется, чтобы тебя самого, когда ты умрешь, оплакали.
Граган прикрыл рот ладонью, как бы сдерживая рвоту. Качая головой, словно в приступе негодующей немоты, он схватил стакан с недовыпитым коктейлем и выбросил из него соломинку.
- Мало ли темного в человеке? - спросил он риторически, с пафосом. - Я знаю, что немало. И напрасно ты считаешь меня ханжей. Даже если - если, повторяю - все это правда, то к чему тащить на свет вещи, которые давно похоронила сама природа, поскольку они противны самой жизни?