В изголовье, повинуясь самоубийственному порыву, госпожа Граган поставила ему графин с крюшоном; домашние тапочки с грязноватыми помпонами притихли на коврике.
Подумав немного, вдова положила рядом с Граганом злополучную книгу. Теперь она уже полностью раскаивалась в своем пристрастии к сомнительной фантастике и, похорони кто Грагана прямо сейчас, не проронила бы ни слезинки.
Госпожа Граган нырнула под отдельное одеяло, сожалея, что не страдает насморком. Воспоминания о прочитанном не отступали, и ей в конце концов пришла в голову мысль отрезать от Грагана какой-нибудь особо неприятный лоскуток и отправить автору с приложением благодарности.
«Поцелуй на ночь, - содрогнулась она. - От этого меня никто не освобождал».
Какое-то время госпожа Граган лежала неподвижно, размышляя над словами Секретаря, который клялся, уходя, что рассовал по углам и щелям микроскопические камеры слежения. Клятвы походили на блеф, советник Ферт разорился бы, надумай он ставить в каждый дом, где лежал покойник, дорогую аппаратуру; впрочем, вдова ничего не знала об истинных финансовых возможностях этой структуры.
«Поцелую», - решилась она.
Граган был холодный, но в этом холоде таилось нечеловеческое тепло.
Госпожа Граган сунула голову под подушку, прижимая к губам надушенный платок.
Секретарь повадился в дом ко вдове; он зачастил будто бы по делу - являлся за полночь с положенными, якобы, проверками. В чужую спальню он входил, как в свою собственную, и столовался почти ежедневно.
За столом он, держа на весу ложку, пускался в разглагольствования.
- Видишь ли, - говорил он, обращаясь к несмышленой и неприязненно глядевшей на него Сибилле, но на деле думая произвести впечатление на вдову. - Видишь ли, мама права. Здоровье нации требует презрения к телу. Вообще, качество человеческой любви таково, что всякая «филия» оказывается гораздо хуже «фобии»... ты понимаешь, что это такое?
Сибилла не понимала и ерзала, тяготясь соседством Грагана, который давно покрылся черными влажными пятнами, распахнул рот и издавал всепроникающий смрад. Он, как и прежде, сидел во главе стола, весь обмякший и лоснящийся, словно нечто сальное распирало его изнутри. С потолка свисали пестрые липучие ленты: было много мух. Мух били с удовольствием. Госпожа Граган, в здоровые времена склонная к мистике, радостно думала, что добивает разнообразных покойников, которые, отойдя в мир иной, сыграли на понижение и воплотились в насекомых. Возможно даже, что тем она искупала их вину, и в следующем, послемушином существовании они поднимутся вновь - до статуса собаки или кошки, но это маловероятно, потому что мухи ничуть не исправились и отягощали свою карму новым, уже насекомообразным бесчинством.
- Мы выбьем эту нездоровую скорбь, - доверительно сообщал Секретарь и облизывал ложку. - Пяти месяцев вполне достаточно для искоренения любого неудобоваримого чувства к трупу. Это проверено.
- Мир катится в пропасть, - вещал он в другой раз, бросая странные взгляды на притихшую, осунувшуюся госпожу Граган.
Сибилла ловила эти взгляды и загадывала, чтобы тот выпил того же коктейля, что выпало выпить папе, и сел на его место, а папа -на место Секретаря. На худой конец, он мог бы выпить тоника с аконитом.
Секретарь, в свою очередь, ощущавший неодобрение Сибиллы и наталкивавшийся на очевидное равнодушие госпожи Граган, начинал говорить быстрее:
- Я приметил в вашей спальне модный роман. Моя бы воля - я высек бы автора публично, при большом стечении зрителей.
Госпожа Граган, памятуя, что модный роман явился косвенной причиной ее нынешних мучений, внутренне соглашалась с Секретарем, но внешне оставалась безучастной: ей был противен этот въедливый выжига-соглядатай.
Секретарь, не найдя ножа, взял его у Грагана и стал нарезывать мясо.
- Не за горами времена, - произнес он с надрывом, - когда смерть под влиянием таких вот, с позволения сказать, художественных опусов, станет радостным переживанием - запретным, конечно, и оттого еще более притягательным. Помните? «Все, что гибелью грозит, для сердца... м-м... смертного таит неизъяснимое блаженство». Вы это уже проходили в школе? - обратился Секретарь к Сибилле.
Та пожала плечами: не помню.
- Да, - не унимался секретарь. - Изобретут специальные замедленные препараты с гибельным и насладительным действием. Наподобие наркотиков, но с верным летальным исходом. За их покупку и продажу виновные будут подвергаться уголовному преследованию. Потом вообще... - Он лихорадочно ослабил узел галстука. - Смерти начнут искать везде, как запредельного удовольствия. От людей будут прятать ножи и веревки... Станут искать маразма, который -та же смерть, то же автоматическое удовольствие...
- Пожалуйста, прекратите, - не выдержала и взмолилась госпожа Граган. - Меня сейчас вырвет. Сибилла, иди к себе в детскую... поцелуй господину Секретарю руку... теперь мне... теперь папе... иди.
Прошло четыре месяца. Грагана уже не носили, его возили по полу из комнаты в комнату, из залы в залу, и он, как слизняк, оставлял за собой мокрый след - полосу, предотвратить которую не удавалось даже одеванием Грагана в двойные брюки, которые все равно мгновенно промокали.
Он начал вздыхать, словно раздавленный гриб-пыхтун; из него то и дело вырывались тошнотворные клубы невидимого газа. Его приволакивали в спешке, с пришепетывающей руганью, а Секретарь, который с опереточной неожиданностью объявлялся в дверях, запрещал растворять окна и подтирать за усопшим. Пятясь, он распахивал за собой дверь за дверью, открывая дорогу к месту очередного граганова бдения, будь то рабочий кабинет, столовая, спальня, совмещенный санузел, где Грагана купали в пенистом шампуне зеленоватого, под стать купальщику, цвета.
- С нелегким паром! - так Секретарь приветствовал Грагана, закутанного в банное полотенце. И Граган мог ответить ему лишь отпечатком собственного тела на махровом полотнище, своеобразным негативом - если, конечно, содержимое шершавого валика могло иметь хоть какую-то связь с позитивом.
Эта связь была под вопросом - во всяком случае, никто из домочадцев, включая даже маленькую Сибиллу, уже не мыслил в Грагане ничего позитивного. Его проклинали, его костерили на все лады; о его отлетевшей душе, наконец-то, вспомнили и слали ей привет от душ живущих, от души желая ей приобрести огнеупорные свойства в ледяных языках адского пламени.
Давно еще, загодя купленный гроб томился, выставленный на всеобщее обозрение в знак обетования, и в этот гроб уже был положен еретический роман. Сочинение служило будущему обитателю подушкой, о чем позаботилась лично госпожа Граган.
Ее же слезы, почти обозначившиеся сразу после опустошения рокового стакана, давно уж растворились в иссушающем, лютом желании покончить с затянувшимся супружеством. Они по-прежнему спали вместе, и госпожа Граган пристрастилась к сильнодействующим препаратам. У Сибиллы от частого целования отца - на ночь, с утра, в благодарность за трапезу, просто так, потому что папа - губы покрылись мелкими язвами, похожими на простудные.
Что до слуг, то они поносили хозяина на свой лад: грубо, отрывисто, будто лаяли; эта брань пузырилась в дворницкой, в людской, в сторожке садовника, в кухаркиных угодьях.
- Темный сделался, дьявол, - жаловалась горничная своей товарке, явившейся любопытствовать. - Глаза вылезли, как будто удивился, и пот катится черный, а вонь такая, что я уж сказала хозяйке - тут простыни меняй, не меняй, только лучше не будет.
- Хоть бы скорей закопали, - вторила ей товарка.
- Да, скорее бы. Попируем тогда! Барыня уже приглашений написала штук двести, на фирменных таких открыточках, с музыкой. Знаешь, такие специальные, для похорон, но не как у нас, а для господ, дорогущие. Только еще не разослала.
Секретарь постоянно приникал к Грагану, рискуя запачкаться. Он втягивал воздух, всматривался в расползавшиеся ткани, после чего недовольно хмыкал и говорил госпоже Граган, что разложение идет слишком медленно, что степень распада покойника не соответствует положенному сроку, и что им, несмотря на оплаченные подчистки в бумагах, не удастся обмануть Ритуальный Комитет. Тогда госпожа Граган бежала к садовнику, и тот снабжал вдову едучей смесью собственного сочинения. Грагана опрыскивали, лопаточкой отслаивали ломтики то там, то здесь, и после обрабатывали неизменными антисептиками, потому что в Комитете опасались эпидемий и не допускали антисанитарии.