Но телефон, пока он силился сложить из пальцев мушкетерский знак, ласково извинялся:
- Извини, дарагой. Ошибка вышла. Ребята разабралыс и болше тебя нэ тронут. Хочешь, накроим тебе стол? М-м-м! - и невидимый восточный человек обсосал свои пальцы.
- Нет-нет, что вы, любезный, что вы, - закудахтал Техорский, который в этом пункте сделался совершенно трезвым. - Никаких претензий. Никаких. Спасибо. Спасибо. Очень рад. Всегда счастлив...
- Ну, не грусти там, дарагой, - отключился голос.
- Помогло, - прошептал Техорский, жамкая телефон.
- Сломаешь, - Совершаев попытался вынуть машинку, но тот держал цепко. - Как крепко его рукопожатие! - пропел Совершаев ослиным голосом. - Поехали, поехали, дело к ночи!
Он умел выпить очень много.
Кропонтов послушно сел в такси, не думая ни о чем, кроме как о настоятельной надобности поехать к Техорскому.
- Па-агнали, - причмокнул Удыч, погружаясь рядом. - Жаны не боисси?
Кропонтов скорчил усиленно глупую рожу, будто существование жаны явилось для него малоинтересной новостью.
...У Техорского остались до утра, почти не пили, на звонки не отвечали.
Наступило воскресенье; за Удычем и Кропонтовым приехали решительные, оскорбленные дамы, которым, судя по их злобному настроению, так и не удалось погулять в свое удовольствие. Лучших кавалеров для них не нашлось, но и прежние, вопреки ожиданиям, не пустили дам на порог. Они, попирая все мыслимые каноны, молчали и не давали Техорскому отпереть дамам дверь; дамы ушли. Их раздраженная брань плавно спустилась на самое дно лестничного колодца. Там все растаяло, как облачко вредного газа.
Гости сидели до вечера: бродили по квартире; брались то за одно, то за другое, переставляли безделушки, смотрели разные передачи. Удыч уснул на постели Техорского, рядом прикорнул Совершаев. Кропонтову достался неудобный диванчик, а сам хозяин, сложившись втрое, отсыпался в кресле.
Прикатилось новое утро.
- Не надо бы вам в офис, - Техорский, благоухавший комплексным освежителем, остекленело уставился на свое сопровождение, которое спешно обувалось.
- В приемной посидим, журналы почитаем, - пробормотал Удыч, зависая над шнурками.
Техорский хотел чем-то возразить, но ничего не сумел придумать.
Кропонтов осторожно погладил его рукав.
По улице шли гуськом, то и дело норовя прикоснуться к плечу направляющего.
- Мама, смотри! - закричал какой-то мальчик. - Дядьки идут гуськом, как в сказке! Про золотого гуся!
- Вы куда? - охранник, пропустив Техорского, заступил остальным дорогу.
- Со мной, - объяснил Техорский.
- Да?
Охранник посторонился. Потом он рассуждал с голенастой секретаршей и объяснял, что Техорский привел верную бригаду.
В приемной Удыч подобрал журнал, уронил. Они разбрелись, Техорский сел за стол и подтянул к себе перекидной календарь.
Явились клиенты.
Первые вели себя тихо. Вторые отказались вести переговоры в присутствии посторонних.
Третьи тоже отказались, да впридачу закатили скандал.
- Разговор есть, - признался шаровидный молодой человек, вертевший брелоком. - Люди говорят, ты одной рукой дела делаешь, а другой прокурору пишешь. Ну-ка, убери своих горилл, не то я приду со своими.
- Какие ж они гориллы? - взмолился Техорский, тыча пальцем в грудь Кропонтова. Кропонтов бездумно топтался на месте.
- ...Следи внимательно, - предупредил колдун, который за десять кварталов от конторы Техорского сражался в крестики и нолики. - Сейчас я нарисую четвертый!
- Не вижу, - раздраженный Скобарь принялся протирать глаза.
- Смотри, смотри!
- А чего мне смотреть, - Скобарь отобрал у него листок и влепил нолик. - Ты сам не зевай!
Колдун вздохнул:
- Партия!...
Он перечеркнул четыре крестика, протянувшиеся наискосок.
- ...Ну, это свинство, - обиделся Скобарь и встал.
Встал и толстый молодой человек:
- Ну, смотри. Тебе виднее. Только не ошибись.
Он вернулся под вечер. Техорский, за день высосанный до донышка тазовой ямы, как раз выходил на крыльцо, а его спутники утомленно маячили в дверях. Охранник, словно медведь, успел их обнять, подмять и повалить на пол, поэтому пуля досталась одному нотариусу.
Совершаев исхитрился выпростаться из-под охранника, подбежал к Техорскому и молча прилег рядом.
Вокруг топотали, причитали, а кто-то скулил, но Совершаев лежал неподвижно.
Потом Удыч и Кропонтов поставили его на ноги, и он стал двигаться.
- Это психи какие-то, - говорил охранник, показывая на группу товарищей, бродивших вокруг трупа.
Кропонтов, Удыч и Совершаев тускло рассматривали милицию. Их грубо оттащили, сопротивление было вялым.
- Можно нам в морг? - поинтересовался Кропонтов. У него бегали глаза.
- Нельзя. Вы ему кто?
- Близкие люди, - бесцветным и равнодушным голосом объяснил Совершаев.
Милиционер поморщился. Все, что он думал о близких людях, брезгливо написалось на его простодушном лице.
- Быть здесь, никуда не отходить, с вами будут разговаривать.
Отпустили уже за полночь.
Трое перетаптывались на крыльце, не разумея, куда податься. Где-то за домами выпустили пар, и шуршавая темнота раскололась оглушительным шипением.
- Нужно в морг, - настаивал Кропонтов. Он рассеянно глазел по сторонам, в глазах его не было ни тени смысла. - В городе только один судебно-медицинский морг.
- Не пустят, - вторил Удач, и вторил не словами, которыми он, напротив, возражал, но тоном - таким же бесцветным, таким же непреклонным.
- Ничего, - Кропонтов поднял воротник. - Мы рядышком постоим.
- Подежурим, - задумчиво согласился Совершаев.
По дороге в морг каждый из них смотрел прямо перед собой и говорил в пустоту:
- Это не надолго.
- Дня два.
- Не больше трех.
- Погуляем в сторонке.
- Надо узнать, где похоронят.
- Не похоронят, а кремируют.
- Нет, у него сестра набожная. Похоронят.
- Это хорошо.
- Почему хорошо?
- У меня есть палатка.
- Не отходи, возьми меня под руку.
- Тут узко, втроем не пройти.
- Тогда цепью.
- Ты быстро шагаешь, у меня в печенках колет.
- Понял.
- Дай я тебе руку на плечо положу.
- И я тебе.
- Теперь говори громче. Замыкающего не слышно.
- В палатке замерзнем.
- Не замерзнем, сейчас тепло.
- А потом?
- Потом будет потом.
Потом, наставшее потом, оказалось такого свойства, что историю напечатали в яркой и толстой газете с огромным тиражом.
Страшненький человек, стороживший кладбище, рассказывал так:
- Все люди как люди, а эти ненормальные. Лысый так горевал, что в гроб полез. Еле оттащили.
По словами сторожа, подозрительные плакальщики разбили на погосте палатку, разожгли костерок, справили супчик.
- И я так понял, что расположились они основательно. Надолго. Им говоришь, но куда там, они не слышат. Посмотрят насквозь и питаются дальше. Хлебают себе из кастрюльки, вылавливают оттуда, чавкают - не по-людски так свинячить, среди могил-то.
Ночью сторож проснулся, разбуженный криками.
В криках звенело отчаяние.
И даже досада.
Голое, досадливое отчаяние, без примеси страха, гнева или особенной скорби.
Сторож побежал на крик и увидел группу товарищей: двое, разметав полы плащей, присели на корточки. Вцепившись, они держали за руку третьего. Его вторую руку по самое плечо затянуло в свежую песчаную насыпь. Двое перестали кричать и только сопели. Под их подошвами хрустели венки.
По описанию сторожа выходило, что третий был наполовину мертв.
- Я в этих делах разбираюсь, - уверял он диктофон. А диктофон шуршал - такая маленькая машинка, что ей еще рано было слушать страшные истории.
- Эти, что пока его держали, померли на треть.
Сторожу подлили в стакан.
- Потом обоих затянуло! - сторож ожил и привстал, нависая.
- Всех затянуло, - объяснил он через минуту.
Он подпер кулаком щеку и крепко задумался скорбною думой.
- Это все? - спросили у него.
- А как же, все, - ответил сторож.