Рядом с каждым из мальчиков сидел психолог. Психологов назначила служба социальной защиты — для поддержки и помощи этим детям, балансирующим на краю пропасти. Впрочем, им запрещалось разговаривать с подопечными обо всем, что касается их уголовного дела, из опасений, что эти беседы могут, так или иначе, повлиять на ход следствия. По той же причине судья решил, что подсудимым не стоит оказывать психиатрическую помощь, во всяком случае — до вынесения приговора. Хотя, когда мальчиков в первый раз привели в зал суда, среди зрителей, собравшихся на галерее, пробежал шепоток: «Психопаты».
Это судебное разбирательство могло бы стать знаковой вехой в деле возрождения френологии: почти все собравшиеся в зале суда единодушно решили, что стоит только взглянуть на этих мальчишек, и сразу становится ясно, что они злобные от природы. Некоторые считали, что воплощением зла должен быть кто-то один. Исходя из теории вероятности, такого просто не может быть, чтобы в одной маленькой школе встретились сразу два безнадежных моральных урода. Отсюда вывод: один из них был зачинщиком, а второй просто пошел па поводу у приятеля. Но кто из них кто — в этом вопросе мнения разделились. С учетом наследственности и условий жизни, очевидно, что мальчик В был более предрасположен к преступности во всех ее проявлениях; но, с другой стороны, мальчик А, который на год старше, был гораздо умнее и пес на себе явственный отпечаток зверя — достаточно лишь посмотреть на его лицо и на зубы. Более образованные наблюдатели придерживались теории folic a deux,[26] которую и обсуждали во время утренних перерывов в ближайших к зданию суда кафешках. Они пили плохой мутный кофе и соглашались с тем, что мальчики подталкивали друг друга, и каждый стремился показать другому, что он не боится зайти еще дальше в опасный пруд, и, в конце концов, оба зашли уже так далеко, что им волей-неволей пришлось окунуться с головой.
Родители и родственники жертвы, естественно, тоже присутствовали на суде. Сидели в первом ряду — и по праву. Они сидели одни. Хотя зал суда был переполнен, никто из присутствующих не стал бы по собственной воле садиться на скамью, где сидели Мильтоны. Вся страна скорбела о смерти Анджелы. Она сплотила людей, как королевская свадьба. Анджела была безупречной, красивой, бесклассовой — истинная народная принцесса. Она была самой обыкновенной и в то же время — исключительной девочкой. Десяти лет от роду. Теперь ей уже никогда не стать старше. Анджела Мильтон — любимица всей страны. Люди рыдали, оплакивая ее смерть: смерть девочки, о существовании которой они и не знали, пока это существование не прекратилось. Но, разумеется, эти люди не могли прочувствовать подлинную боль утраты, боль от потери любимого человека, который был радостью их жизни, — как те, кто сидели в первом ряду. В каждом из этих лиц было что-то от Анджелы. В каждом из этих лиц, на которых лежала печать безысходного горя и ярости. У кого-то были ее волосы, у кого-то — ее подбородок. Но всей Анджелы там не было. И теперь — навсегда. Она была сокровищем и мерилом этого клана, в ней воплощались все их черты. Она была их избранницей, их представительницей в этом мире, она заключала в себе весь их мир. Их ненаглядная девочка, солнышко, доченька. Отличница, будущая студентка педагогического института.
Почти все школьные учителя, дававшие показания на суде, говорили, что у них было предчувствие, что что-то случится. В последнее время мальчики вообще не ходили в школу. (Хотя очень странно, что никто из преподавателей не поставил об этом в известность дирекцию школы.) Миссис Джонстои, урожденная Грей, в частности, перечислила все случаи, когда она была просто вынуждена наказывать мальчика А за неудовлетворительное поведение. Что сразу же выбило почву из-под ног ярых защитников воспитательного рукоприкладства, которые считали, что старый добрый прием под названием «надрать уши» мог бы предотвратить трагедию.
Присяжным и судьям приходилось часами прослушивать аудиозаписи. Рыдания и откровенную ложь, когда каждый из мальчиков стремился свалить вину на другого. В ходе полицейских допросов выяснялись все новые и новые подробности. Мальчик В постоянно менял свои показания, пока, наконец, не признался, что он все-таки в этом участвовал где-то, как-то. Старший ребенок, мальчик А, придерживался более-менее постоянной линии и упорно твердил о своей невиновности. Но в его показаниях было множество несостыковок и противоречий. Каждый из мальчиков по-прежнему утверждал, что он ни в чем не виноват, каждый валил вину на другого. Но больше всего присяжных расстраивали те записи, где говорилось не о преступлении. Когда подсудимые наговаривали друг на друга, изображая из себя невинных овечек, их было легко обвинить во всех смертных грехах; но когда они говорили о роботах, которые трансформируются в гоночные машины… когда они говорили о любимых игрушках и играх, как самые обыкновенные дети… присяжным было гораздо труднее изображать из себя строгих судей.