Свадебная фотография так и стояла на каминной полке. Документальное свидетельство, что отец не всегда был таким опустившимся сморщенным существом с кожей цвета колбасной шкурки. Которое целыми днями сидит у себя в берлоге, забившись в угол. А в перерывах между сидениями готовит еду для чудовища, которое он же и породил. Для брата В. Великого добытчика и кормильца. Который небрежно швыряет отцу десятифунтовую бумажку, чтобы тот прикупил пожрать. Но большая часть этих денег уходит на «Бакфаст» или «Special Brew». А в особо удачные дни — на виски и «Irn-Bru».
Никто не знал, куда подалась мама В. Но, похоже, на Мамин день она тоже про них вспоминала. Потому что через несколько дней после Материнского воскресенья от нее всегда приходила открытка. Единственная за весь год. На дни рождения, на Рождество от нее не было ничего. А вот на Мамин день было. Отец В неизменно ворчал, что вот оно, лишнее подтверждение тому, что эта поганая шлюха думает лишь о себе. Она пишет им только тогда, когда ей нужно внимание. Открытки приходили из самых разных городов по всей Англии; одна открытка была из Уэльса. О себе мать ничего не писала. В коротких записках на обороте не было никаких подробностей о ее жизни. И никаких теплых чувств. На самом деле, в этих открытках не говорилось вообще ни о чем. Только о том, что она жива. И что она где-то есть. Но эти редкие весточки все равно завораживали все семейство. Когда приходила открытка, они все перечитывали ее по сто раз — когда этого никто не видел. Даже В, у которого получалось прочесть от силы половину того, что написано.
Вот почему Мамин день означал предвкушение. Предвосхищение чего-то такого, чего они так отчаянно ждали весь год, хотя и старательно делали вид, что им наплевать. От человека, которому было явно плевать на них. Хотя они все понимали, почему она бросила их и сбежала. Каждому было достаточно просто взглянуть на двух остальных, чтобы все стало ясно. И от этого они ненавидели ее и скучали по ней еще больше.
Дедушка А, мамин папа, был шахтером. Поэтому мама решила, что знает, что делает, когда выходила замуж за нефтяника. Ей казалось, что она справится и с расставаниями на несколько месяцев, и с постоянно гнетущей тревогой. Когда ты только и думаешь целыми днями: где он? Что делает? По крайней мере, она могла быть уверена, что он ей не изменяет. Да и с кем бы он ей изменял в Северном море, на буровой вышке?! Ну, а все остальное — это уже не так страшно. В общем и целом, она очень даже неплохо справлялась. Но иногда, долгими зимними вечерами, ей становилось по-настоящему одиноко. В этом пустом и холодном доме, который вроде бы не было смысла протапливать для нее одной. В эти унылые вечера, когда темнело так рано, и на улицах не было ни души, и за окнами было так тихо, ей иной раз казалось, что в мире вообще не осталось людей. Никого, кроме нее одной.
Муж отсутствовал дома по несколько месяцев, и ей, конечно же, было тоскливо, но зато она научилась ценить то время, когда они были вместе. Сперва — предвкушать, потом — наслаждаться каждым мгновением, брать от пего все, что можно, а потом — вспоминать еще много недель. Так, на свой лад, они обманывали время. Переживали каждое мгновение радости трижды: непосредственно в данный конкретный момент, но еще до того, в предвкушениях, как это будет, и после — в воспоминаниях о том, что было. Она пыталась заранее распланировать каждый его приезд, чуть ли не по часам. Отвести больше времени на то, чтобы просто побыть вдвоем. Просто побыть вдвоем.
Она не готовилась к тем выходным, когда они с мужем зачали сына. Она вообще не ждала мужа домой. То есть ждала, но не в те выходные. А лишь через несколько месяцев. Но кто-то на буровой получил серьезную травму, за ним прислали вертолет, чтобы срочно везти в больницу, и муж, раз уж представился такой случай, договорился с начальством, чтобы его отпустили до понедельника. Он даже не переоделся. Явился домой прямо в рабочей спецовке. Как будто сбежал из тюрьмы, чтобы повидаться с женой. Они не добрались до спальни. Занялись любовью прямо на лестнице. От него пахло нефтью, и он был весь в песке, и заставил ее позабыть о врезавшихся в спину ступеньках, пусть и покрытых ковром, но достаточно жестких.
И больше он не проявлял к ней такой бурной страсти. Это было в последний раз, в те выходные. Очень скоро все изменилось. Может, когда он ушел с буровой, время «только вдвоем» уже перестало цениться, как раньше. Может быть, дело было в ее беременности. Или в смерти его отца: теперь у него не осталось вообще никого из родных. Но, как бы там ни было, его чувства угасли. Не исчезли совсем — то есть, не так, чтобы из-за этого разводиться, и особенно, когда у вас только-только родился ребенок, — просто как будто поблекли. Его любовь изменилась, превратилась скорее в обязанность, нежели в изумленное чудо. Теперь они попросту проводили время, вместо того, чтобы с радостью и благодарностью наслаждаться каждым мгновением, когда они вместе. Между ними возникла глухая стена. Что-то такое, о чем они никогда нс говорили, но что неизменно присутствовало в каждом их разговоре, некий невысказанный подтекст.