На выходе они рассматривают свои фотки, уже выставленные на стенде. Если фотка понравится, ее можно купить. Крис со Стивом-механиком смеются, на снимке; Джек сидит напряженный и бледный, как привидение. Как свой собственный негатив. Он рад, что сидел в другом вагончике.
С точки зрения чисел, три человека — не самая удобная компания для поездки в парк развлечений. Третий всегда лишний. Джек старается, по возможности, быть этим самым третьим, чтобы ребята не видели его реакции, но иной раз Крис или Стив-механик сами вызываются сесть отдельно, чтобы Джек не чувствовал себя обделенным. Но Джек потихонечку привыкает. Ему даже нравится это пронзительное ощущение страха. Потому что это необоснованный страх, страх в чистом виде. Пусть на короткое время, но он прогоняет другие страхи, настоящие страхи, которые ему приходится перебарывать постоянно. Теперь Джек понимает, почему люди так любят кататься на аттракционах. В этом есть некое освобождение: когда тебе страшно, но ты точно знаешь, что ничего страшного не случится. Крис говорит, что парки развлечений, они как наркотики: люди приходят сюда для того, чтобы словить кайф, не прилагая к этому никаких усилий, и пощекотать себе нервы с полной гарантией безопасности.
— Представь, что ты пришел в Алтон-Тауэрс под кислотой, — говорит Стив-механик.
Джеку не хочется представлять.
Ему вполне хватает «Обрыва». Вот что значит упасть и разбиться. Как в его сумрачных и притягательных снах, как в его сокровенных мечтах об окончательном освобождении. Они сидят впереди, вагончик мчится по сияющим рельсам. К краю, за край. Но в последний момент останавливается. Не падает. Люди истошно кричат. Даже Криса слегка передернуло. Но Джек абсолютно спокоен. Теперь он знает, что это такое: последний миг перед тем, как сорваться вниз.
И вот они падают. Падают по-настоящему. Вертикально. В пустоту. В яму, клубящуюся чернотой. Как будто это конец. Как будто это уже навсегда. Только это еще не конец. Хотя каждая клеточка тела вопит, что сейчас будет такой большой буме, а дальше не будет уже ничего. Все инстинкты подсказывают, что ты, считай, уже мертвый. Генная память твердит: все, приехали. Но еще не приехали. Еще — нет. Черная яма ловит тебя на лету, что-то неуловимо меняет в тебе и отсылает куда-то дальше. Туда, где катание благополучно заканчивается. Джек улыбается. Все заняло две минуты, не больше. Он жив. Теперь уже все остальные сидят белые, как привидения.
Вес воскресенье они проводят в постели. Делают только один перерыв: принять ванну. Вдвоем. Вода тихо плещется, омывая их движущиеся тела. Она такая красивая, вся в мыльной пене, сквозь которую просвечивают ее розовые соски. Он говорит ей об этом, и она отвечает:
— Можешь сфотографировать, если хочешь. Джек смеется.
— Нет, я серьезно, — говорит она. — Там под зеркалом, в верхнем ящике — фотоаппарат. Когда сделаю фотки, одну подарю тебе. Но негативы оставлю.
Джек не сразу вылазит из ванной. Но потом все-таки идет в спальню, оставляя мокрые следы на полу. Ему немного неловко ходить перед Мишель в голом виде, хотя она давно изучила все выступы и впадинки у него на теле. Фотоаппарат лежит там, где она сказала, рядом со стареньким плюшевым медвежонком без глаз, видно, что очень любимым, и двумя книжками: «Бухгалтерский учет для начинающих» и «Менеджер за пять минут». Прежде чем взять фотокамеру, Джек вытирает руки о свою футболку, которая лежит на полу у кровати. В этой комнате, где царит идеальный порядок, сброшенная впопыхах одежда смотрится совершенно не к месту. Джек еще раньше заметил, что по какому-то странному закону миграции неодушевленных предметов вся одежда сползается к ногам кровати. Он изучает фотоаппарат, пытаясь понять, как эта штука работает. Как выясняется, это простенькая одноразовая камера: там есть только кнопка ВКЛ/ВЫКЛ и кнопка, чтобы делать снимки. Заключенным на долгий срок разрешалось фотографироваться только два раза в год, чтобы послать фотографии друзьям и родным. Джек обычно не фотографировался. Считал, что чем меньше будет его фотографий, тем лучше. За все время, что он провел в тюрьме, он сделал лишь две фотографии. Одну послал папе, другую — Терри. Кстати, Терри до сих пор носит ее в бумажнике, Джек случайно увидел, поэтому знает. А что сделал папа с его фотографией, одному Богу известно. Может быть, выбросил в мусорку. Джек так и не получил ответа на то письмо.
— Джек, ты чего там застрял?
Он возвращается в ванную, стараясь не поскользнуться на ламинированном иолу.
— Уже придумал, как будешь меня снимать? — смеется она.
— Так, как есть. — Он поднимает фотоаппарат.
— То есть ты не хочешь, чтобы они тоже попали в кадр? — Она садится повыше, чтобы была видна грудь, и приподнимает ее руками, как фотомодели на календарях.