— Ты, конечно же, понимаешь, что я ничем не смогу тебе помочь, пока ты не признаешься, — сказала она. — Меня назначили вместо доктора Битлфилда, потому что он отказался с тобой работать. Сказал, что у вас все застопорилось и уже вряд ли сдвинется с места.
— Меня вообще там не было. Я уже устал объяснять. Да, мы затащили ее под мост. Да, я знал, что он собирается сделать с ней что-то плохое. Но мне и в голову не приходило, что он может ее убить. Я пробыл с ними совсем недолго, потом ушел. В чем, вы хотите, чтобы я признался? В том, чего я не делал?
— Я просто хочу, чтобы ты разобрался в себе и понял, что ты сотворил.
— Они все перепутали, судья и присяжные. Я не знаю, как так могло получиться, но они все перепутали.
Она уже работала в тюрьме, сразу после института. Но с тех пор ничего не изменилось. Все, как один, заключенные были невиновны. Всех осудили несправедливо, как они утверждали. Но это неважно: невиновность считается недостаточным основанием для апелляции. Этот молодой человек невиновным не был, тут она не сомневалась. Судебное разбирательство длилось тридцать три дня, присяжные были единодушны в своем решении. Доктор Битлфилд считал, что мальчик уже столько раз повторял свою вымышленную историю, что, в конце концов, сам поверил, что так все и было, как он говорит. Он вцепился в свой вымысел, как человек, спасшийся с затонувшего корабля, цепляется за какую-нибудь деревяшку, держащуюся на воде; и его уже не убедить, что его спасательное средство насквозь пропиталось водой, и скоро утонет, и утащит его за собой. Это было одной из причин, почему ее попросили взяться за это дело: посчитали, что ему будет легче рассказать ей правду — ей, человеку, которого он не знает и которому не пересказывал одну и ту же ложь на протяжении стольких лет. Да, он виновен. Конечно, виновен. По-другому и быть не может. Иначе это было бы самой серьезной судебной ошибкой за всю историю правосудия.
Значит, виновен. Но в то же время, он не психопат, каким, по мнению доктора Вебстера, был тот, второй мальчик. При мысли о докторе Вебстере, ее новом коллеге, Элизабет невольно улыбнулась; они общались лишь по телефону, но он был таким обаятельным, с ним было так легко говорить.
Первые результаты тестирования не принесли никаких новых открытий. Как и прежде, при работе с доктором Битлфилдом, в ответах этого молодого человека не было ничего сколько-нибудь примечательного. Да, уровень умственного развития был несколько ниже, чем можно было бы ожидать от семнадцатилетнего юноши: присутствовал некоторый инфантилизм мышления. Впрочем, это и неудивительно для человека, чей характер и личность формировались в условиях несвободы. Как раз в том возрасте, когда его сверстники обретают самостоятельность, он оказался в таком положении, когда за него все решали взрослые, и поэтому вынужденно задержался на «детском» этапе развития.
У нее было время подумать об этом по дороге домой. Путь был не близкий: часа два на машине в один конец. Но, в конце концов, ей надо было бывать в колонии всего раз в неделю. К тому же, случай действительно интересный. И пациент, что называется, престижный. На нем можно было бы сделать книгу или, по крайней мере, серию научных статей; но доктор Битлфилд предупредил ее сразу, что это дело проходит под грифом «совершенно секретно», и если какие-то публикации и разрешат, то лишь через много лет. Хотя, в любом случае, с точки зрения карьерного роста это было весьма перспективно.
И вот наконец шины ее «Рейндж Ровера» заскрипели по гравию на подъездной дорожке. Ей всегда очень нравилось смотреть из машины на красивый ухоженный сад у себя перед домом. На самом деле, ей вообще нравилось смотреть на мир из своего «Рейндж Ровера». Сверху вниз. Словно из безопасной, укрепленной башни; в трех футах над остальными водителями. Да, может быть, ей был не так уж и необходим полноприводный внедорожник, но она хотя бы жила за городом. Она была не из тех городских домохозяек, которым машина нужна лишь для того, чтобы возить детей в школу. Тем более, что Томасу в школу еще не скоро.
Была суббота. Погода была замечательная. Небо — такое же синее, как в Медине, куда они ездили всей семьей в прошлом месяце. Муж сидел за компьютером у себя в кабинете на втором этаже. Элизабет видела его снизу, окно было распахнуто настежь. Он что-то печатал, то и дело сверяясь со справочниками по бухгалтерскому праву.
Она снова поймала себя на том, что завидует его успеху. Она всегда была умницей, «очень талантливой девочкой», как про нее говорили в университете. Человеком, которого ждало большое будущее. Муж тоже был не из последних на своем курсе, но, как говорится, звезд с неба не хватал. Когда они стали встречаться, еще в Кембридже, все считали, что он ей не пара. То есть вслух об этом не говорилось, но ведь люди же не дураки, люди все видели и понимали. А потом как-то вдруг получилось, что его усидчивость и упертая работоспособность затмили ее гениальность. Она ушла в декрет, потом какое-то время сидела с маленьким Томасом, а когда снова вышла на работу, оказалось, что муж получает как минимум в три раза больше того, на что ей можно было надеяться в плане зарплаты. И дело было даже не в деньгах. А в том, как друзья и коллеги мужа относились к ее работе: как будто ее психология была просто хобби для скучающей домохозяйки, жены занятого человека. Вроде участия в благотворительных мероприятиях или занятий в секции бадминтона. Иногда Элизабет начинало казаться, что муж тоже считает ее работу чем-то вторичным по отношению к роли хозяйки, жены и матери.