Томас играл рядом с тачкой, которую садовник оставил на улице. Тачка была жестяная, и, еще в четверг, после грозы, когда выяснилось, что она не протекает, Элизабет налила в нее воду из шланга, чтобы сын пускал кораблик. Лето обещало быть жарким. Элизабет снова подумала, что, наверное, стоит купить надувной бассейн. Она наблюдала за Томасом, как он ползает по земле, собирает муравьев — посадить на кораблик. У него были светлые волосы, чуть темнее у корней. Он вообще был красивым. Самым красивым ребенком из всех детей, каких она знала. И не потому, что он — ее сын. Он был самым красивым вполне объективно. С этой прической он был похож на маленького пажа. Такой хороший, такой забавный. Элизабет не хотелось даже задумываться о том, что когда-нибудь он захочет побриться налысо, или сделать какой-нибудь выщип, или отрастить волосы, как у хиппи, в общем, изобразить вместо нормальной прически что-нибудь из категории «тихий ужас», который будет считаться на тот момент модным и стильным.
Это будет кошмар, но, с другой стороны, пусть это будет самая большая беда, которая случится с ее ребенком.
Ей вспомнилось, о чем говорили ее знакомые во время суда. Все были в ужасе. И особенно те, у кого были собственные дети. Что должны были чувствовать родители этой девочки, убитой с таким изощренным зверством?! Страшно даже представить. А если бы что-то подобное случилось с их собственной дочерью?! Как бы они пережили такое горе? И как бы они пережили, если бы их собственный сын был убийцей? Вот почему эти двое мальчишек должны были быть воплощением зла, настоящими выродками и уродами. Потому что нормальные дети, в каких бы условиях они ни росли, на такое просто не способны.
Томас принялся раскачивать кораблик в своем крошечном море, нагоняя руками волны. Он рычал, подражая раскатам грома. Кричал, что на море шторм. И Элизабет снова поймала себя на мысли, как было бы славно, если бы он оставался таким же маленьким еще долго-долго. У всех животных продолжительность детства напрямую зависит от размеров мозга: чем больше мозг, тем длиннее период взросления. А вдруг Томас какой-нибудь гений? Тогда, по идее, он должен слегка «задержаться в детстве». Хотя, что бы Элизабет ни говорила подругам, ее Томас вовсе не вундеркинд. И пока сложно сказать, как все сложится дальше. Она заметила, что он прекратил нагонять волны, и теперь вроде бы давит пальчиком муравьев, смытых на краешек тачки. Она подошла ближе. Сын даже не посмотрел в се сторону. Он продолжал увлеченно давить муравьев: сперва легонько придавливал пальцем, а потом скатывал насекомое в крошечный шарик.
Через пару минут она положила руку ему на плечо и сказала:
— Зачем ты их мучаешь? Ты же знаешь, что это плохо. Он молча кивнул.
— Тогда зачем ты так делаешь? — Она его не ругала, даже не упрекала. Ей просто хотелось понять.
— Ты смотрела, мам, и ничего не сказала. Я думал, ты скажешь, что так нельзя.
В их первую встречу с доктором Вебстером они лишь обсуждали общие вопросы по каждому делу и сравнивали свои записи.
— Я покажу вам, что есть у меня, если вы мне покажете, что есть у вас, — сказал доктор Вебстер, Майкл. И она рассмеялась, хотя его шутка была неприличной и по-ребячески глупой.
Встреча, однако, оказалась вполне плодотворной, и они согласились, что подобные «очные ставки» следует проводить регулярно. Поскольку жили они далеко друг от друга, было решено, что гостиница, где состоялось их первое рандеву, — наиболее удобное место для этих встреч. Нейтральная территория, где можно встречаться и обсуждать людей, с которыми, когда все закончится, вы уже никогда не увидитесь снова.
Начиная с третьего-четвертого раза, они стали снимать номера, чтобы можно было продолжить беседу за ужином. Вскоре стало понятно, что два номера — совершенно ненужное расточительство.