Первый комендант удовлетворил просьбу В о предоставлении ему особой защиты. Его перевели в отделение F, где содержали самых злостных преступников и отморозков: малолетних грабителей, насильников, убийц, изуверов, садистов, ублюдков, подонков, моральных уродов, — в общем, всех тех, у кого были причины скрываться даже от «братанов-зеков». Ему предоставили одиночную камеру. По крайней мере, там был нормальный унитаз со смывом, что уже не могло не радовать. Хотя матрас все равно весь провонял засохшей мочой.
В проводил в своей камере почти все время, даже когда можно было выходить. Только изредка выползал в общую комнату посмотреть телик. Пару раз он пытался завязать разговор, но никто не желал с ним общаться. Впрочем, тут вообще не общались друг с другом. Все ходили угрюмые, замкнутые и злые. Каждый — сам по себе. Здесь, в отделении F, не действовал даже извечный тюремный закон, что выживает сильнейший или тот, кто сумеет подстроиться под обстоятельства. Тут собрали людей, которые вообще не умели подстраиваться подо что бы то ни было. Не умели и, собственно, не стремились. Потому что им было па все положить, в том числе — и на себя. В невольно кривился и вздрагивал всякий раз, когда кто-то из них случайно задевал его локтем или хотя бы рукавом. Он целыми днями ходил взад-вперед по камере, приседал, отжимался, подтягивался на толстой водопроводной трубе, что вилась по стене. В общем, старался держать себя в форме.
Он понял, что ему нужен новый оберег: что-то такое, что держало бы людей на расстоянии — чтобы к нему даже не подходили. Он пытался просить это «что-то» у Бога, которого так хорошо знал священник. Но то ли Бог вечно где-то гулял, то ли радио в соседней камере всегда работало слишком громко. В так долго прожил в напряжении и постоянной депрессии, что это уже стало нормой. Он себя чувствовал, как человек где-нибудь в бункере, куда зашвырнули гранату. Он знал, что ему все равно не успеть отшвырнуть эту хреновину на безопасное расстояние, так что незачем было и трепыхаться. Он просто стоял и смотрел: ждал неизбежного взрыва.
Как-то по ящику показывали передачу про ветеранов войны во Вьетнаме. Там говорилось о том, как у людей замыкает мозги от постоянного страха. А потом кто-то переключил телик на «Улицу коронации».
В попросил переключить обратно.
— Неужели тебе непонятно? — спросил он того парня. — Это же про нас передача.
Этот парень входил в группировку, члены которой мнили себя чуть ли не королями отделения F. В основном это были насильники, и в главном крыле их бы попросту загнобили свои же зеки. А тут, в отделении для категории 43, они были большими авторитетами — то есть это они так считали. Парень послал В куда подальше.
В вмазал ему по башке складным стулом и успел отоварить еще двоих, прежде чем подоспевшие надзиратели не отобрали у него изрядно покореженный предмет мебели и не оттащили его обратно в камеру. Ему запретили смотреть телевизор и вообще появляться в комнате отдыха в течение месяца. Но В не особенно-то и расстроился. Главное, он нашел свой оберег. Да, похоже, что да. Даже походка сделалась прежней. Он уже не сутулился, не шаркал ногами, а снова вышагивал с гордым, заносчивым видом из серии «умри все живое». Так он и ходил, нарезая круги по камере. Четыре шага туда и четыре обратно. Маловато, конечно. Но В хватало. Теперь — хватало.
В колонии он научился читать, и в отсутствии компании начал заказывать книги из библиотеки. Не то чтобы он как-то страдал от нехватки общения, просто читать оказалось и вправду прикольно. Ему нравилась биология. В книгах, которые ему приносили, были выдраны почти все страницы с картинками: предыдущие «читатели», видимо, собирали наглядные материалы для мастурбационных нужд. Но он открыл для себя много другого, не менее интересного. Например: вы знали, что человеческий глаз воспринимает все в перевернутом виде, то есть, на самом деле, мы видим мир вверх ногами, и только какой-то хитрый механизм, наподобие системы зеркал в мозгу, помогает нам видеть реальность такой, какой мы ее себе представляем? В это знал. И он принял ту медленную овацию, ознаменовавшую его появление в этом месте: принял и обратил себе на пользу. Ходил по камере, изо дня в день. Тренировал свое тело. Иногда пел — просто, чтобы не забыть звук собственного голоса.
— Если ты счастлив, и ты это знаешь, хлопай в ладоши, — завывал он, искренне полагая, что это новое подтверждение психической неуравновешенности лишь укрепит его положение замкнутого одиночки, которому никто не нужен.