Однажды он даже задумался: может быть, было бы лучше, если бы на месте убитой жертвы был его сын?
Подходит время вечернего представления. Танцовщицы уходят со сцены. Расходятся по своим маленьким комнаткам на втором этаже. Он уже там бывал, один раз. «Поцелуй меня, красавчик, и купи мне карамельку. От твоих горячих взглядов я растаю, как снежинка». Это была их песенка. Потом. Не сейчас. Еще будет время предаться грусти. А сейчас надо выпить, пока представление не началось. Он заказывает еще бутылку «Меконга». Кока-кола так и стоит нетронутая.
Одна из девушек, из тех, которые постарше, возвращается на сцену. На самом деле она никакая не девушка, а давно уже женщина, что особенно заметно под слоем дешевой косметики. Она выходит без трусиков, только в желтом купальном лифчике. Волосы у нее на лобке выбриты в тонкую линию, толщиной в палец. Она приседает на корточки над открытой бутылкой кока-колы, что стоит па сцене, и всасывает в себя все ее содержимое. Такой мощно-порочный засос, отрицающий все законы земного притяжения. Предельное моральное разложение. Можно ли так опускаться?
Можно-можно. Он видал и похуже. В Фукетс, на юге. Немолодые уже мужики: американцы, голландцы, англичане, шведы, южноафрикапцы — люди, объединенные, скажем так, общими интересами и пристрастиями. Они, не таясь, обнимали восьмилетних мальчишек. Не своих сыновей. Хотя кого-то и усыновляли, уже потом. И жилось им, наверное, не хуже, чем у иных настоящих родителей. Здесь, в Бангкоке, предприимчивые дельцы покупают детей у обнищавших родителей из отдаленных деревень. Этих мальчиков и девочек поселяют в крошечных комнатушках наподобие тюремной камеры, где есть только матрас, чтобы спать, и раковина, чтобы умываться, и водят к ним взрослых дяденек. Десятками, каждый день. Дяденьки платят денежки сутенеру, который потратился на «товар» и теперь окупает затраты. Дороже всего стоят дети младше двенадцати, которые чистые и здоровые. Он — не наивный турист. Он знает, что здесь творится. Он понимает, что этим девочкам в баре еще повезло. Но все равно он — скотина. И он это знает. Он давно не питает иллюзий. И на свой счет — в том числе.
Теперь она ходит по краю сцены, демонстрируя посетителям пустую бутылку. Она похожа на Дебби МакГи с остекленевшим, застывшим взглядом и кожей песочного цвета. Она опять приседает на корточки и выливает в бутылку все, что раньше всосала. На дощатую сцену не проливается пи единой капли. Держа бутылку над головой, она идет к дальнему краю сцены. Идет, словно прогуливаясь по пирсу.
Пирс в Хартлпуле. Они вдвоем под дождем. Стоят, тесно прижавшись друг к другу. Он набросил ей на плечи свою куртку. У обоих песок в волосах. Он спросил ее кое о чем. И она поцеловала его в ответ, что означало: Да.
Зрители хлопают. Три толстяка-азиата кричат «браво». Он отпивает еще виски. Надо бы разбавлять его колой, но колы как-то не хочется. Кто-то из официантов подает женщине руку, помогая спуститься со сцены. Как будто она настоящая леди (пусть и без трусов) и не может самостоятельно спрыгнуть с высоты в два фута. Хотя, может быть, если она спрыгнет сама на таких высоченных шпильках, больше похожих на пыточный инструмент, она сломает лодыжку и не сможет выступать. В стародавние времена беглым и пойманным рабам ломали лодыжки — то есть, специально увечили, чтобы они не могли убежать снова. Эти девушки никуда не сбегут. И не только из-за неудобной обуви. Просто им некуда бежать.
Его мальчик всегда убегал. Лишь на суде он узнал, что его сын месяцами прогуливал школу. Почему он не мог попросить помощи у отца? Да потому что отец должен был сам все понять. Отец должен был догадаться, что что-то не так. А он даже не был уверен, что это его сын. И мучался все эти годы, носил в себе эту горечь, словно какого-нибудь паразита, который сидит в кишках и питается дерьмом.
Он хорошо помнит тот день, когда это случилось. Когда он понял. Он заглянул в глаза сына и на мгновение увидел в них своего собственного отца. И все стало ясно. Да, это его сын. Бесспорно. Лихорадочно подбирая слова, которые совершенно не подходили, шаркая ногами, обутыми в лучшие туфли, по мокрой траве, он понял, что да, это его ребенок, его плоть и кровь, но было уже слишком поздно. Слишком поздно, чтобы сказать ей, что он ошибался, чтобы извиниться за свои подозрения, о которых она даже не знала. Слишком поздно, чтобы обнять сына и сказать, что он его любит. Сказать так, как надо. Чтобы сын понял, что это не просто слова. Расстояние между ними — всего один шаг. Но шаг длиной в долгие годы. Потому что до этого столько всего случилось. Было и прошло. Ему хотелось обратить время вспять, вернуть безвозвратно потерянные минуты, часы и годы, чтобы начать все сначала, уже вместе с сыном, со своим сыном. Но он не знал, как это сделать. Вместо этого он пожал сыну руку А потом просто смотрел, как тот садится в машину, сопровождавшую катафалк, с кем-то другим. И уезжает. Опять убегает.