– Я не хочу туда идти, – сказал он.
– Надеюсь, тебе никогда это не понадобится, – ответил дядя Эл.
Не успел Джим прогнать шум фабрики из своих снов, как дядя Эл уже потянул его за ухо.
– Джим, – позвал он, – просыпайся, Шарлотт.
Джим поднялся и попытался что-то увидеть. Грузовик плыл вдоль тихой реки, по глубокой лощине. Она была полна туманом, из-за которого трудно было что-либо разглядеть. Темными тенями по берегам реки густо росли деревья, а тусклые огни свешивались с их ветвей как поспевшие фрукты. Рядом с ними с сонным видом проплывали трамваи, и Джим надеялся, что грузовик их не разбудит. От реки веяло прохладой, как бывает после дождя на дороге в конце жаркого дня. Джиму захотелось плыть по ней до самого утра, пока туман не высохнет на солнце, и тогда он сможет все разглядеть. Ему хотелось вытащить фонарик с дерева и взять его с собой домой. Мама ничего не рассказывала ему о реке, о деревьях и о фонариках; не говорила, что по улицам Шарлотта проплывают трамваи. Откуда-то с берега реки к нему с добрым словом обратилась лошадь.
Разбудившая Джима тишина показалась громкой, как колокол. Когда он сел, то увидел дядю Эла, стоящего при свете фар, среди темноты всего остального мира. Не было слышно ни звука. Дядя Эл пил кофе и ел бутерброд с ветчиной. За ним простиралась абсолютная тьма, ночь без деревьев, гор и звезд, ничего, что отделяло бы небо от земли. Тьма слилась даже с дорогой за ними. Джим вылез из грузовика и поспешил к свету. Дядя Эл порылся в кармане и, выудив хлеб, протянул его Джиму.
– Где это мы? – спросил Джим.
– Южная Каролина, – ответил дядя Эл. – Не привык к такому, а?
– Нет, сэр.
Воздух был теплый и густой, как пальто, которое невозможно снять. Фары пестрели мошкарой; темноту сотрясало ритмичное стрекотание кузнечиков и цикад.
– А земля здесь хорошая, нечего сказать. Чувствуешь, как она пахнет?
– Да, сэр.
– Я всегда любил запах земли. Хорошую землю я могу отличить по одному запаху. Запахи трав я тоже различаю. Ты знал, что я различаю запахи трав?
– Нет, сэр.
– Травы, долгоносиков, кузнечиков. Все, что угодно. Я могу все узнать по запаху.
– Да, сэр.
– И все-таки мне бы хотелось проснуться. Вот чего мне сейчас хочется.
Дядя Эл снял шляпу и закричал на всю Южную Каролину:
– О, боже! Как бы я хотел проснуться!
Они подождали, но им не ответило даже эхо. Бог спал, была середина ночи. Джим хихикнул.
Дядя Эл опять надел шляпу. Сделал еще один глоток кофе и быстро обернулся к Джиму.
– Ты бы хотел, чтобы у тебя был папа? – спросил он.
Слова укололи Джима, будто они обладали плотью и кровью.
– Мой папа умер, – сказал он.
– Я понимаю, Джим, – ответил Дядя Эл. – Твой папа был хорошим человеком, все бы хотели, чтобы он сейчас был жив. Я имел в виду другое: хотел ли ты когда-нибудь, чтобы у тебя был кто-то еще, как отец?
Никто раньше не задавал Джиму такого вопроса. Мама не позволила бы задавать такой вопрос. Он немного поразмыслил.
– Нет, – в конце концов ответил он. – У меня уже есть три папы.
Дядя Эл внимательно посмотрел на Джима и ничего не ответил. Джим подумал, что он, может, сказал что-нибудь не то, и добавил:
– Ты, дядя Зино и дядя Корэн.
Тишина. Дядя Эл не отвечал. Он даже не постарался изменить выражение лица и не отводил взгляд от Джима. Джим проглотил слюну.
– Знаешь, парень, – сказал дядя Эл, – определенно, в Южной Каролине полно всяких жуков.
Засмеялся он неожиданно – одиночный, резкий звук, похожий на лай.
– Кое-что хочу я тебе сказать, Джим, – заметил он. – Мне не важно, что там говорят. Ты – прав. Ешь же свой хлеб, пока я тебе хвост не накрутил.
Просыпался Джим медленно, поднимаясь под ласковую шумную колыбельную прямо к звезде. Только сейчас он понял, что уже смотрел на нее какое-то время. Гудел мотор грузовика, теплый воздух врывался через окно, скользил по щеке мальчика и со свистом вырывался обратно. Дядя Эл дошел до середины истории, начало которой Джим уже знал. Джим закрыл глаза и стал слушать с того места, где сейчас рассказывал дядя Эл:
– …поэтому Зино сделал так, как попросила Сисси, и не написал Эймосу Глассу. Письмо он отправил ему только после того, как мы похоронили Джима и родился ты. В нем Зино не велел Глассу приезжать, так как Сисси горевала, и со здоровьем у нее было плохо, и она не хотела его видеть. Но Эймос, который, вероятно, никогда в жизни не делал того, о чем его просили, однажды в полдень, после обеда, появился в лавке. Он нанял Робли Джентайна, чтобы тот привез его с горы.