— Бери от жизни всё, — продекламировал экран, демонстрируя красивую девушку на высоких каблуках. Лихо сорвав с упаковки сока крышечку, девушка принялась жадно пить. По щекам и подбородку весело потекли красные струи. Оторвавшись от пачки, красавица утёрлась и задорно подмигнула. Сморщившись, словно от кислого лимона, папа выключил телевизор.
— Всё бы им потреблять, — проворчал он, раздражённо вытирая губы салфеткой. — А делать кто будет? А, Георгий?
Гоша пожал плечами. Прав телевизор, от жизни надо брать. А иначе зачем жить, спрашивается? Чтобы на дядю горбатиться? Нет уж, он не станет. Зато будут горбатиться на него. Умные всегда глупых использовали. Его вот тоже вокруг пальца обвели… дядя Олег, кажется. Что он сделал, Гоша помнил плохо. Одно знал точно: обманули его, и поделом. Он бы собой тогдашним тоже воспользовался. Юльку, правда, жалко, хотя… что он в ней, собственно, нашёл? В косынке, близорукая, одной ногой в могиле. К чему на таких тратить время, если вокруг полно здоровых девчонок?
В сердце кольнуло. Он поморщился, отгоняя непрошеные воспоминания. Юлька не отпускала, не хотела отпустить. Зарубцевавшаяся было рана запульсировала болью. Он ничего не испытывал к девчонке, нет. Но и забыть почему-то не мог, будто в ней была частичка его самого. Утратив которую он погрузится во мрак навсегда.
— Гренки будешь? — поставила на стол тарелку мама. Вежливо откусив, Гоша принялся размеренно жевать. Вкусно, но и… всё. Будто «вкусно» было лишь словом, простым ощущением. И вся жизнь стала простой, сероватой и до боли понятной. Всё встало на места, всё было уютно и предсказуемо. Школа, университет. Престижная профессия, карьера. Удачная женитьба и безбедная, не слишком яркая, но комфортная и спокойная жизнь.
— В кино сходим? — подмигнул папа. — «Гостя со звёзд» показывают, премьера. Про дружбу мальчика и гуманоида. Что скажешь?
— Да ну, — поморщился Гоша. — Надоели эти тарелки и пришельцы со щупальцами. Ерунда нарисованная.
— Как скажешь, — удивился папа. — А ты с каких пор фантастику разлюбил?
— Я не разлюбил, — протянул Гоша. — Хотя нет, разлюбил. Глупость несусветная, никакой критики не выдерживает. Давай, может, на боевик? Или детектив?
— Ну, хоть детективы не отринул. — Папа облегчённо улыбнулся. И мама тоже улыбнулась. Она, похоже, простила папу и больше про развод не заговаривала. Отец, правда, тоже поменялся. Дома, по крайней мере, бывать стал значительно чаще, а первую неделю так вообще от Гошиной кровати не отходил.
Он плохо помнил, что случилось тогда. Помнил сильные руки, помнил, как папа мчал в Москву на новенькой, ревущей мотором «Шкоде». Сирены и отсветы мигалок машин военной полиции, расчищавших дорогу. И застывшую в дверном проёме маму с зажатым ладошкой ртом.
Его бережно уложили в кровать и раздели, потом вокруг ходили и тихо совещались какие-то люди. Затем всё стихло, и навалилась страшная, сковывающая сонливость. Но папа — папа был рядом. И мама тоже.
Радовался ли Гоша их примирению? Радовался, но не особо. Он вообще сильно не радовался, но, правда, и не огорчался. В душе стало серо и тихо, как в пыльной покинутой квартире. Плохо ли это? Наверное, нет. Эмоции ослепляют, а сейчас, в их отсутствие, он стал мыслить куда более рационально. Он обернулся в безразличие, словно в плотный кокон. Уютный и надёжный.
Как-то раз он вспомнил сказку про Дюймовочку и Крота, возжелавшего на ней жениться и навсегда затащить под землю. И если раньше он был на стороне Дюймовочки, то сейчас эту дурочку не понимал от слова «совсем». Подумаешь, в подземелье ей не хочется. Зато сухо, спокойно и непогода не страшна!
От воображаемой кротовой норки повеяло затхлым, но приятным теплом. Гоше не просто был на стороне Крота, он уже наполовину стал им. Зажиточным, рачительным, защищённым от бед и ненастий. А Дюймовочка… да бог с ней, пусть улетает на хромой кобыле, то есть ласточке, в поисках прекрасного идиота–принца. К Гоше, когда он станет Кротом, очередь из дамочек выстроится за километр. Мало их, что ли, сейчас?
Тогда при этой мысли почему-то накатило раздражение. Крота тянуло к Юле, то есть к Дюймовочке, и он не хотел её отпускать. Но и лететь с ней тоже — не хотел! Последнее время, правда, чувство притупилось. Нора затягивала всё сильнее, а Дюймовочка улетала всё дальше, почти совсем уже скрывшись за горизонтом.
***
— Лёш, Софья Матвеевна звонила, — сказала между делом мама. — Спрашивала, нельзя ли приехать. Говорит, опять прихватило, но от помощи отказывается. Я сказала, что тебя спрошу, но пока, наверное, рановато?