Машина вильнула.
— Жестокий ты стал, Георгий, — медленно произнёс папа. — Жестокий и холодный, будто подменили. Бьёшь продуманно и расчётливо, в кровь, и самых близких. Матвей Максимович сказал, что тебя не узнаёт. Вот и я тоже. Совсем.
Жестокий… жестокий… стал… или был? Или всё–таки стал?
Что с ним происходит? Почему его не узнают? Почему, чёрт возьми, он сам себя не узнаёт? Сейчас это было невероятно важно. Настолько, чтобы вдуматься и сфокусироваться.
Воздух озарился и загудел. Недовольно тренькнув, Отражение покрылось сеточкой трещин. Из-за ровного ледяного налёта проглянул настоящий, отчаянно борющийся за себя, Юльку и Хнупа, Гоша.
«Тага, Тайга, я Рубин. Ответьте, Тайга. Ответьте».
***
— Не знаю, что с ним творится, — сказал папа, раздражённо бросая на тумбочку ключи. — Как с ума сошёл, ей-богу.
— Да сами вы… — буркнул Гоша и, не дожидаясь ответа, прошмыгнул в комнату.
В голове царил полный раздрай. Зеркало змеилось трещинами, отчаянно пытаясь срастись обратно.
«Тага, Тайга, я Рубин…»
Помучившись с подготовительными упражнениями, он отшвырнул учебник. Мозг отказывался повиноваться, сосредоточиться не получалось. Да что же с ним делается, люди добрые?
Приоткрыв дверь, он прислушался. Папа ушёл, мама готовила обед. Выйдя в салон, Гоша включил телевизор. Может, хоть так получится забыться?
Мультики, спорт, новости. Тошнит уже от всего. Так, а это что? «Голливуд нашей молодости»? Ну-ка, посмотрим.
По тёмному экрану побежали вертикальные красные полосы. Послышалась мерная, словно чья-то тяжёлая поступь, музыка.
— Марио Кассар, — прогундосил телевизор. — Фильм Пола Верховена…
Что-то знакомое.
— Арнольд Шварценеггер в фильме «Вспомнить всё», — подсказал гнусавый переводчик.
Ну конечно, папа обещал этот фильм показать, когда Гоша будет постарше. Там главный герой узнает, что он — на самом деле кто-то другой. И всё, что про себя знал — лишь фальшивка, искусственно созданная память.
Может быть, Гоша тоже — не он, а Отражение? А кто тогда он? И как его найти?
В темени заныло от острой боли. Помотав головой, Гоша выключил телевизор. Натянув кроссовки, неслышно вышел в подъезд. Надо прогуляться, подышать воздухом. Привести себя в порядок, а то и с ума недолго сойти.
Зайдя в лифт, он отвернулся от зеркала. Ну его, треснутое, к лешему.
На улице вечерело, небо затянули облачка. Поёжившись от зябкого ветерка, Гоша поднял с земли палочку и побрёл куда глаза глядят, а если точнее — к стоящей в соседнем дворе одинокой, утопающей в давно не стриженых кустах скамейке. Идеальному для уединения месту.
Дойдя и усевшись, Гоша принялся ковырять палочкой землю, рисуя причудливые фигуры. Точь-в-точь как Юлька во время «военного совета» в той, прошлой жизни. Он не обратил внимания на тихо подъехавшую машину. Он вообще ничего не замечал.
— Можно, я присяду? — тихо, почти беззвучно спросила подошедшая тётя. — Ты же Гоша, да?
— Ну да, — настороженно ответил он обернувшись. — А вы кто?
— Ты не беспокойся, — быстро, почти испуганно сказала тётя. — Меня Светлана Андреевна зовут. Я — Юлина мама.
***
Сердце ушло в пятки, в лицо бросилась кровь, как будто Гоша был в чём-то виноват.
— Виноват, — уверил настоящий Гоша. — Юлька пропала из-за тебя.
— Ничего подобного, — вмешалось Отражение. — При чём тут ты? Можно подумать, её заставляли прыгать за этим Хнупом.
…И Гоша смалодушничал. Страшно признаваться себе в случившемся. Страшно и больно. Взбодрившееся Отражение тут же вползло в сознание, гася огонёк совести подобно тому, как разлившееся болото тушит разожжённый на берегу костерок. В душе поднялась злая, холодная уверенность. Юлька и Хнуп побледнели и растворились, словно в тумане.
— Да, я Гоша, — смерив женщину взглядом, с вызовом ответил он. — Садитесь, если хотите. Скамеечка не моя, общая она.
За развязным тоном пряталась неуверенность. Несмотря на силу, Отражение не смогло потушить костерок, и сейчас он тлел под стылой ряской, словно небольшой торфяной пожар.
— Спасибо, — кивнула Светлана Андреевна, осторожно присев.
— Так что вы хотели? — елейно–развязным тоном спросило Отражение.
— Мне бы про Юленьку узнать. Хоть что-нибудь, — с затаённой болью произнесла женщина. Гоша понял, что она вот-вот заплачет. Но Отражение упорно сопротивлялось чужой беде, не желая сопереживать и сострадать.
— Боюсь, не смогу вам помочь, — отчётливо, с расстановкой произнёс не-Гоша. — Увы, я сам почти ничего не помню.