Молча встав, она подвела дочку к машине и усадила на заднее сиденье. Пристегнув покорную, словно тряпичную куклу, девочку ремнём, Светлана Андреевна захлопнула дверь и повернулась.
— Прости нас, Гоша, — она попыталась улыбнуться, но потёкшая от слёз тушь выдавала её с головой. — Прости, что побеспокоили. Больше ты нас не увидишь. Обещаю.
***
Заурчав, машина скрылась за поворотом. Рванувшись, было, вслед, Гоша медленно опустился на скамейку. Чем он, правда, поможет? Да ничем. Право Отражение: невозможно тащить такой груз. Всю жизнь, между прочим, тащить! А если Юлька умрёт? Тогда уж лучше болото, чем вечные муки на костре больной совести!
— Не занято?
Не дожидаясь ответа, на скамейку, кряхтя, опустился Ефим Тимофеевич. Оглядев Гошу, он вынул из кармана белоснежный платок и молча протянул его мальчику.
— Зачем это? — буркнул Гоша.
— Нос у тебя распух, аллергия, наверное, — невозмутимо соврал Ефим Тимофеевич. — И глаза что-то красные.
— Ничего подобного, — проворчал Гоша, но платок взял. Отражение выжидающе молчало.
— Я тут случайно подслушал ваш разговор, — глядя в сторону, протянул Ефим Тимофеевич.
— И что? — в ожидании упрёка внутри снова зашевелилось ослабевшее Отражение.
— Да собственно, ничего, — пожал плечами старичок. — Я мало что услышал и ещё меньше понял. Надеюсь, тебя никто не обидел? Хочешь, провожу домой?
— Не хочу, — покачал головой Гоша. — Надоели. Все.
— Понимаю, — покивал Ефим Тимофеевич. — Знакомо. Только если весь мир надоел, проблему надо искать в себе.
— Нет у меня проблем, — вяло огрызнулось Отражение. — И хватит об этом!
— Нет, так нет, — покивал Ефим Тимофеевич. — Тебе виднее.
В его облике было что-то убаюкивающе–мягкое. Настолько, что даже Отражению не хотелось спорить.
Они помолчали.
— А скажи, — начал вдруг Ефим Тимофеевич, — ты веришь, что у человека есть душа?
— Глупости, — фыркнул Гоша. — Вы ещё про бога спросите!
— Ну, про то никто не знает, это вопрос веры, — лукаво улыбнулся Ефим Тимофеевич. — А вот душа, мне кажется, есть. Иначе что же у тебя болит?
— Кто вам сказал?
— Никто, просто чувствую. — Ефим Тимофеевич пристально посмотрел на мальчика. — Потому что тоже душа имеется. С тобой давно что-то происходит, а сейчас тебе плохо. Очень.
— Ефим Тимофеевич… — запротестовало Отражение, но старик мягко и властно прервал его жестом.
— Подожди, я недоговорил. Я ведь любопытный, всех тут изучил. И тебя, уж прости. Про твоё воображение во дворе легенды ходят. И про то, что космосом бредишь, и что все хорошие книги перечитал. И вдруг ты телескоп продаёшь. Твой любимый, в который всю Луну изучил! Так как же такое может быть?
— Да кому нужен этот космос? — взвилось Отражение. — Звёзды эти — зачем? Далеко, не нужно. Холодные и пустые.
— Звёзды не холодные, — непривычно строго возразил старичок. — Они такие, какими их видят. Если внутри холодно, то и мир неприятен и пуст. А если душа светится, то вокруг полно тайн и чудес. И звёзды не просто так сияют. Понимаешь?
— Да не надо мне души, — со слезами воскликнул Гоша. — Больно это и плохо. Как аппендицит: лучше отрезать. Пока не умер от воспаления.
— Без души нельзя, — спокойно возразил Ефим Тимофеевич. — Даже если больно. Жизнь без души — не смерть даже, а хуже. Живёт такой человек, всё у него вроде хорошо. Только вот нет в нём света, и мечты нет. А есть — алчность и зависть. И злоба, что чего-то недополучил. Будто мир для того и создан, чтобы ему служить. А в том, что своего достичь не может — это, конечно, не он виноват. Это другие под ногами путаются. Надоели, понимаешь, ужасно. Только вот те, кто путается, так же рассуждают. И всё обычно кончается печально.
Гоша вспомнил недочитанную книжку. Чем он, правда, интересовался последнее время кроме уроков и телевизора?
— Я, знаешь, сколько таких встречал? — продолжал тем временем старичок. — И жестокости навидался в этом мире, уж поверь. Но в людях не разочаровался. Нельзя разочаровываться, неправильно это. Иначе недолго при жизни умереть. А жить — нужно, только для души, понимаешь? Чтобы пела, радовалась. И болела тоже, без этого никуда. Я вот и космосом, и ботаникой увлекался. Биологом всю жизнь проработал, когда на пенсию вышел — загорелся, видишь ли, бобрами. И никогда ни о чём не жалел.
При упоминании бобров мальчик дёрнулся от воспоминаний. Отражение молчало. Гоше показалось, что от присутствия Ефима Тимофеевича оно тает, будто мартовский снег на солнце.
— А я тоже, получается, умер? — еле слышно спросил он.
— Ни в коем случае, — покачал головой старик. — Ты добрый и смелый. Просто устал, будто груз тащишь. Что-то тебя гложет.