Вернувшись в лагерь, я проходил осмотр санитаром, который заливал мои ладони кремом и закрывал места, где содралась кожа, специальным лейкопластырем и вручал мне очередной «пакет самопомощи», чтобы в поле я самостоятельно мог обрабатывать руки. Предложить мне на несколько дней «освобождение» санитар не мог – предложение дворянину «отступиться», тем более от простолюдина, могло быть расценено как оскорбление, а не простое «умаление чести». Каждое утро, просыпаясь, я думал, что не смогу поднять руки и согнуть пальцы. Но за пару часов после подъёма, до начала занятий в поле, мне удавалось немного оклематься… По прибытии на полигон пытка лопатой повторялась вновь. Иногда, вгрызаясь в особенно упрямый грунт, я малодушно думал о том, чтобы воспользоваться даром и подлечить руки, или вообще – нарастить несколько слоёв кожи и подкачать нужные группы мышц, но гнал от себя эти мысли как недостойные.
В выходные мои руки немного отдохнули, а в понедельник вновь оказались сбиты в кровь. И так продолжалось до конца недели. И только зажив в следующие выходные, в понедельник, после двухчасового махания лопатой, вся кожа на руках осталась целой: за полторы недели ладони на моих руках огрубели, кожа стала толще, и все усилия лопатки нанести мне урон перестали быть эффективными.
Но тут началась вторая фаза мести: от индивидуальных окопов мы перешли к копанию траншей и блиндажей. Недовольным, бухтевшим по поводу наличия в армии специальной инженерной техники, способной выкопать траншею и блиндажи на роту за десять минут, командиры повторяли, что такая техника эффективна при заблаговременной подготовке оборонительных позиций, а вот оборудовать позиции после того, как в атаке заняли высоту – можно только с помощью лопат: любая техника будет выбита артиллерией и беспилотниками. Так что малая сапёрная лопатка передала мои руки для издевательств, как эстафетную палочку, своим подружкам – штыковой и совковой. Ситуация усугублялась тем, что траншеи мы копали все вместе и я просто не имел права отставать и делать меньше, чем мои боевые товарищи: лопатой приходилось махать с той же амплитудой, что и всем остальным. Руки в кровь я почти не сбивал, но болели они сильно. И всю неделю, что мы с лопатами в руках «изучали» взводную и ротную оборону, у меня от непривычных нагрузок ломило тело, а руки бил лёгкий тремор. После вечерней прогулки я тупо падал на кровать и забывался в тревожном сне. Ежедневное окапывание прекратилось только с началом общих учений с участием всех подразделений.
Крым.
Возложив цветы к вечному огню, цесаревич направился в сторону ветеранов, стоявших у ограждения.
– Товарищи, господа, с праздником! С Днём военно-морского флота!
Цесаревич улыбнулся и низко поклонился, приветствуя ветеранов. Вслед за ним поклон проделала и вся его делегация.
Из толпы раздались нестройные возгласы: – С праздником, Ваше императорское высочество!
Ответный поклон был не менее глубоким, и когда ветераны кланялись, их медали и ордена начали соударяться и от этого соударения медных и серебряных крестов и кругляшей над толпой поплыл «малиновый звон».
– Для меня честь видеть вас и засвидетельствовать своё преклонение перед вашими подвигами, мужеством и жертвами, на которые вы шли во имя Отечества, – продолжил цесаревич. – Разрешите мне и моим друзьям сфотографироваться с вами.
Толпа замерла. Раздались одобрительные возгласы, а потом негромкие хлопки, быстро превратившиеся в овацию. Для простолюдинов, хотя и отмеченных за подвиги орденами и медалями всегда было знаком особой гордости сфотографироваться с кем-то из знати или высшего командования. А здесь – будущий император просится сфотографироваться с ними и говорит, что это честь для него!
Цесаревич и его однокашники, отдыхающие в Крыму, встали в толпу ветеранов, фотографы, кружившие вокруг цесаревича, быстро сделали фото.
Цесаревич вновь повернулся к толпе: – Благодарю вас! Ещё раз с праздником! Извините, график напряжённый и вынужден откланяться!