– Маме можно позвонить, – разрешил Федя и протянул телефон. И снова никуда не ушел, сидит рядом, приготовился слушать.
Я набираю мамин номер. Идут гудки, затем мамин тревожный голос:
– Алло, алло, кто это?
– Мама, это я.
– Алиса, детка, ты зачем от Вадима ушла?
– Что? – удивляюсь я, причем тут Вадим.
– Мне Вадик сказал, что ты его выгнала из дома, – мамин голос взлетает до отметки «осторожно, истерика».
– А он не сказал, почему я его выгнала? – уточняю я.
– Детка, детка, – мама кричит в трубку, я отвожу телефон подальше, – подумай о будущем. Ты немолодая уже, Вадим стабильный, он выплачивает ипотеку, он терпит твой характер. Ну сходил на сторону, мужики они такие. Но ты будь мудрее. Алиса, ты меня слышишь?
Я прикусываю губу и смотрю на Федю. Мама так кричит, что слышно всем, и мне, и Феде, и ПТСРу – сидит вон, осуждает меня, одноглазый. Я решаю, что лучше маме не говорить про то, что я ипотечную квартиру затопила, а еще всех соседей под этой квартирой. То удивительное чувство, что своим жадным взглядом вызвал во мне Федя, бесследно исчезает. Остается реальность. Голая, неприглядная, усталая.
Как я сама. Я прощаюсь с мамой, отдаю телефон, говорю:
– Ладно. Мне правда надо домой.
– Нет, домой тебе не нужно. Ты здесь останешься, – говорит он, и это не звучит как просьба или предложение, скорее, как приказ. – Тебе нужно восстановиться, нужен присмотр, в твоей квартире сейчас жить невозможно. Все остальное я решу, соседи, что еще там… тебе не нужно заморачиваться. А мама твоя не права.
– Спасибо, конечно, но я сама как-нибудь, – пытаюсь я возразить для вежливости. Ему-то зачем мои проблемы?
– Если как-нибудь – то не надо, сказал, что решу, значит решу. Вопросы? Жалобы? Предложения?
Сказал он это таким голосом и так глядел при этом на меня, что перечить ему совсем не хотелось. Я вжала голову в плечи и только смотрела на него, пытаясь понять, что у этого мужика вообще на уме.
– Знаешь, мудрость есть такая, китайская кажется: если спас человеку жизнь, ты за него в ответе до конца своих дней? Хочешь поспорить с китайцами?
Я замотала головой.
– То-то же, – он сел на кровать рядом со мной.
– Так что твоя жизнь, Алиса, теперь принадлежит мне.
Он заправил мой локон мне за ухо, слегка коснувшись виска. Я вздрогнула, а по спине пробежали мурашки.
Ему на колени запрыгнул кот. Удивительно, но на фоне Феди этот монстр смотрелся словно обычный кот, на коленях нормальных размеров человека.
Соображала я в свете всего произошедшего и сказанного туго. Я обреченно вздохнула и подумала невпопад: «Сходила, блин, на встречу одноклассников».
Глава 7. Поэзия
На ночь я расположился на диване. Еще пришлось уговаривать Алису ночевать у меня в комнате в моей кровати. Мне, говорит, неловко. Неловко спать на потолке – одеяло падает.
Сон не идет, удивительно, но даже после работы меня вырубает до самого утра и сплю я без снов, а сейчас, стоило в моей квартире вспыхнуть этому рыжему огню и глаз не сомкнуть. Что за хрен этот ее муж? Лису ведь надо беречь, чтобы глаза не потухали, чтобы огонь не угас. А она с бутылкой в ванне, вот же хрен моржовый, довел малышку. И мать ее пургу несет. Будто они на пару решили – не сияй, Алиса.
А Лиса – огонь. В голове одна и та же сцена крутится на повторе, словно зацикленное короткое видео – Алиса голая на комоде. Одновременно и нежная, и дикая. Тяжелая высокая грудь с розовыми сосками, которой так и хочется коснуться, плавные линии талии… бедра… ноги. Вспомнил и машинально облизнулся, и почувствовал, как набухает член.
Странно, но тогда в школе, когда я сох по Алисе, даже позволить себе не мог представить ее голую. Будто это оскорбит и ее, и мою любовь.
А что-то большее, да ни в жизнь, представить, как трахаю Алису? Да как можно трахать ангелов, совсем что ли ничего святого! Тогда как с другими девчачьими образами таких проблем у вечно перевозбужденного подросткового организма не было.
Зато сейчас очень живо могу все представить. Прямо на этом комоде. Я перевернулся на бок затем на живот, напряжение в паху было такое, что пришлось снова лечь на спину.
Вспомнилось, как я впервые признался ей в любви. Страшнее для меня в жизни, наверное, был только самый первый штурм.
Но если при штурме все во многом зависело от меня самого и от того, как я был подготовлен, а подготовлен я был так как надо, здесь от меня не зависело вообще ничего.
Загодя я исписал школьную тетрадку в клеточку прекрасными на мой взгляд стихами, но по факту это были самые ужасные стихи на свете. Одна только рифма любовь – кровь чего стоила.