Но я чувствовал себя Лермонтовым не меньше. И тот же грустный взгляд… и та же извечная русская тоска в глазах. В общем, сделал все, чтобы опозориться.
Мой товарищ, дабы я набрался смелости, а мне ее тогда не доставало, принял радикально верное, на его взгляд решение:
– Нужно выпить, – приговорил меня той далекой зимой мой друг Гриша.
Да, тот самый Гриша, он же Гром, который так любит надо мной поржать теперь.
Сказано сделано. Сосед Гриши, не гнушавшийся вливать в себя все, что горит, легко согласился купить нам бутылку водки, при условии, что половину мы отольем ему.
И вот, мы в подъезде Алисы Зверевой. В сердце у меня огонь, в штанах перманентный юношеский стояк, а в руках измятая тетрадка в клеточку с лучшей поэзией, на которую только способно человечество.
Нужно ли говорить, что спиртное я до этого не пил. Да и Гриша не пил. Зато храбрился. Он многозначительно достал из кармана сломанную посередине сигарету, тоже невесть откуда добытую и произнес преисполненный мудрости:
– Закусим курятиной.
Курятиной так курятиной. Так сложились звезды, что в тот день одним махом я познал все прелести доступных взрослых удовольствий впервые: первый раз выпил, первый раз покурил и впервые решился на рыцарский (а я считал, что это непременно рыцарский) поступок.
Мне выпала честь быть первым. В одной руке я держал бутылку. В другой зажженную сигарету. Под мышкой – тетрадка в клеточку со стихами, над которыми, я уверен, рыдал бы Пушкин.
Гриша уверял, что все нужно делать быстро. Как в армии. Я не стал спрашивать, что Гриша знает об армии. На всякий случай.
Я делаю глоток, тут же глубоко затягиваюсь и, конечно, меня разрывает будто хорошо встряхнутую и резко открытую бутылку с газировкой.
Из носа течет водка, сжигая слизистую, легкие разрывает от кашля. Я фонтанирую во все стороны, что твой гейзер, твою мать. Из глаз льются слезы (я же поэт, стихи должны быть пропитаны слезами), я красный, злой, но все еще влюбленный.
Вижу, что Гриша явно не ожидал такой реакции. Но виду не подает. И важно так замечает:
– Курятина не зашла.
Но сам почему-то после того, как посмотрел на разорванного от любви, курятины и конечно, поэзии друга, пить почему-то отказался.
Откашлявшись, после того, как глаза снова залезли в свои орбиты, я решил – или сейчас, или никогда.
Мои друг Гриша, как настоящий друг, оставил меня перед дверью Алисы Зверевой и покинул поля боя со словами:
– Все будет ништяк.
Что он имеет в виду, я понятия не имел. Но кто я такой, чтобы спорить с таким осведомленным человеком, как Гриша?
Я утопил кнопку звонка. Тишина. Проскочила мысль: «Может, ну ее на хер эту поэзию?». Но отступать было нельзя. Кто я после этого? И как на меня будут смотреть с портретов в кабинете литературы: Лермонтов, Есенин и Пушкин?
Тем более, несмотря на то, что мой организм, вроде как, вытолкнул ее из себя огненную воду, водка все же возымела действие, видимо впитавшись через слизистую. Я почувствовал себя смелее, но как только, не надеясь уже на дверной звонок, постучал в дверь, понял, что зря я себя так почувствовал.
Хотелось провалиться, раствориться, аннигилироваться, обнулиться – выпрыгнуть в окно и разбиться.
Дверь открылась и я, как истинный рыцарь с бесстрашным сердцем, не моргнув глазом выдал:
– Дай домашку по математике списать.
Алиса в удивлении пожала плечами, зная, что как раз с математикой у меня проблем нет. В отличии от поэзии, математика давалась мне легко, и я был лучшим в классе.
Но все же она молча закрыла дверь, оставив меня за этой дверью познавать, что такое трусость, ничтожность и моральное падение.
Я стоял, переминался с ноги на ногу, чувствовал себя как арестованный Лермонтов перед ссылкой на Кавказ, изжамкал в руках тетрадку в клеточку, где томились стихи, достойные быть высеченными на скрижалях.
Страшно было в этом признаться, но у меня дрожали коленки. Мысли путались: «Говорить, не говорить, а что, если?..».