Перед глазами стоял ее прекрасный образ: обжигающий огонь рыжих волос, малахитовая зелень самых прекрасных на свете глаз и веснушки на переносице. Ох уж эти веснушки! Да я бы за эти веснушки!..
Я не успел додумать до конца мысль, чтобы именно я бы сделал за эти веснушки, как дверь открылась, на пороге появилась Алиса Зверева и протянула мне свою тетрадь по математике.
И что сделал благородный рыцарь?
Благородный рыцарь и поэт, этот храбрый Идальго швырнул в Алису свою изжамканную поэзию, и слова из него вылетели так, будто он пытался задержать их во рту, но кто-то отвесил ему подзатыльник:
– Я люблю тебя!
И зажмурился. Я зажмурился твою мать! Идальго – это фиаско!
Я открыл сначала один глаз, затем другой. До Алисы, видимо, не сразу дошло, что именно выдал светоч русской поэзии. Но когда дошло, она прыснула смехом, у меня внутри тут же все оборвалось, и я убежал оттуда так, будто я Пушкин, а Дантес в меня промахнулся и теперь бежит за мной с огнеметом и поливает все вокруг огнем.
– Ну, что?! – Гриша буквально поймал меня, когда я вылетел из подъезда, словно пушечное ядро из пушки.
– Любовь – говно! – гордо произнес я, задрав подбородок и в этот же момент понял, что стихов я больше никогда писать не буду.
– Сказал? – спросил Гриша.
– Сказал, – ответил я.
– А она?
– Засмеялась.
И тут Гриша сказал, такое, что я понял – настоящий поэт на самом деле мой друг и более того, он еще до кучи: мудрец, философ и вообще разбирается:
– Бабы – дуры!
Кажется, где-то на воспоминании об этих бессмертных словах я и заснул. Это был даже не сон, а так полудрема. Я время от времени просыпался от того, что бормочу во сне: «Я лю..., я блю…, дуры..., я…».
Чувствую, что меня будто кто-то тихонько, аккуратно так тыкает в плечо. Открываю глаза и толком еще не проснувшись продолжаю сонное бормотание:
– Я тебя люблю…
Понимаю, что смотрю на Алису. Она смотрит на меня и смущенно так отвечает:
– Спасибо, конечно, но там это… Федь, кот…
– Что кот? – нифига не могу сообразить.
Сон и реальность перемешались. Та смеющаяся красивая рыжая девчонка из воспоминания превращается в прекрасную рыжую женщину, смотрит на меня какими-то испуганными, но как прежде малахитовыми глазами, которые стали только еще зеленее и глубже, а я чувствую себя так, будто сорвал джек-пот и поверить не могу, что все происходит на самом деле.
– Кажется, он хочет меня сожрать, я его боюсь, забери его, пожалуйста.
Она сидит рядом и как только пытается встать, я, не отдавая себе отчета, все еще не прогнав остатки сновидения, вызванного воспоминаниями, хватаю ее за руку.
Мне кажется, что сейчас она выдернет руку и прыснет смехом, как тогда, но Алиса только смотри на меня с легкой тревогой, словно не знает, чего от меня ожидать.
А я и сам не знаю, что от себя ожидать. Уже понимаю, что делаю глупость, что делаю неправильно, но не могу удержаться.
Я тяну ее на себя, она поддается, но будто с опаской. Я ее пугаю? Наверное, пугаю, но все равно прижимаю к себе.
– Федя… – тихо шепчет она.
Я касаюсь губами ее губ. Почему-то не могу позволить себе сделать так, как хочу – впиться в эти сладкие губы, раскрыть их языком. Вместо этого только касаюсь, хочется от их тепла и ее горячего дыхания закрыть глаза, но я смотрю на нее.
Поцелуй получается невинным, но от него внутри меня разгорается такой огонь, что я едва держу себя в руках.
– Федя… – снова бормочет Алиса и в уголках ее губах мелькает улыбка.
Я боюсь спугнуть этот момент, боюсь что-нибудь разрушить, сделать что-то непоправимое и собрав всю свою волю в кулак, отпускаю ее руку.
– Кот… ты говорила, кот…
– Угу, – кивает это рыжее чудо, – мне, кажется, он меня сожрет.
«Эх, Алиса, это скорее я тебя сожру, сил моих больше нет», – думаю я и поднимаюсь, готовый ради нее разобраться с кем угодно: с котом, с собой, с ее мужем, со всеми ее соседями, с татаро-монголами, печенегами, немцами с Гитлером и французами с Наполеоном. Готовый взять приступом какую-нибудь турецкую крепость, сорвать щит со врат Царьграда, спалить Содом и Гоморру.