Я пытаюсь развернуть ее к себе, но Алиса не поддается. Это уже начинает нервировать. Явно я что-то сделал не так. Пытаюсь сообразить: не надел презерватив? был груб? что я сделал не так бл...ь?
Прижимаю ее к себе еще сильнее. Чувствую, как она подрагивает. Провожу ладонью по щеке. Ладонь влажная. Она плачет?!
– Алиса… прости… что случилось?
– Нормально… нормально все, не обращай внимания, – еле слышно бормочет она, словно не хочется, чтобы я слышал, что говорит она это сквозь слезы.
«Ага, не обращай внимания, – думаю я, – это же именно так работает, сказала и я прекратил обращать внимание, делов-то».
Женские слезы! У меня они вызывают панику. Никогда толком не разберешь, какая настоящая у них причина. Ничего с ними поделать нельзя. Бесполезно что-то говорить, бесполезно успокаивать. Пока оно само как-то там не пройдет.
А еще больше выбешивает, когда слышу: «Все хорошо, все нормально», – и слезы. Да как так-то? Какого хера ты тогда плачешь, если все хорошо и все нормально. Все вообще не хорошо! Все вообще не нормально!
Но нет. Женщина может тут же улыбнуться, сделать такой вид, что это и правда ничего не значило. Только вот по глазам видно, что вид она такой делает именно потому, что спрашиваешь. Что за датчик стоит в этих красивых женских головках, который безошибочно сигнализирует им: «Он ни хрена не понял, он не понял – он не понял, ему бесполезно объяснять»?
И вот на те – пожалуйста – все хорошо, все нормально и живи теперь с этим как-то.
Я подрываюсь с кровати. Надеваю штаны, выхожу из комнаты и в этот момент понимаю, что, кажется, еще больше усугубляю ситуацию.
Замираю на мгновение в проеме, но уже все. У меня у самого внутри что-то переключается, я уже не могу вернуться в кровать. Что-то разрушилось Что-то, мать его, безвозвратно потеряно и больше всего бесит, что я вообще ни хрена не понимаю.
Иду в душ и остервенело тру себя мочалкой, будто стараясь содрать кожу. Совсем забыл, что плечо залеплено пластырем. Сдираю пластырь, вместе с запекшейся под ним коркой.
Смотрю как струйки воды окрашиваются в красный. И почему-то становится немного полегче. Словно из меня немного дурной крови вышло. И вместе с тем приходит понимание, что это был не секс. Не в том смысле, как это происходит между двумя нормальными людьми. Я просто трахал ее, трахал с остервенением, вообще не заморачиваясь, что чувствует она.
Я подставил голову под льющуюся воду и дернул регулятор смесителя, пуская кипяток. И как только терпеть стало невмоготу включил холодную и подставил рану на плече.
Я поморщился от боли. Боль немного отрезвила. Я снова включил горячую воду. От жара, от наполнившего душевую кабину горячего пара меня выбросило на несколько часов назад.
Невыносимый жар, все в дыму, горящие стены. Я слышу сухой треск автомата. Не могу разглядеть откуда именно ведется огонь. Чувствую только удары от того, как штурмовой щит принимает на себя горячие смертоносные пули.
Из-за спины Гром дает очередь.
– Справа! – слышу я его голос.
И это почти приговор. Я понимаю, что мы под перекрестным огнем. Ставлю щит на пол, падаю на одно колено и успеваю выстрелить в проем двери до того, как застрочат по нам. Рядом рвется граната. В ушах звенит.
Щит падает. Бросаюсь на пол. На меня валится Гром, срезанный автоматной очередью, но я уже не оставляю шансов тому, кто его подстрелил.
На мгновение устанавливается тишина. Слышно только как трещит пламя и шипит пузырящийся пластик. Ко всему этому добавляется крепкий мат Грома.
– Жив? – спрашиваю я и помогаю ему подняться.
– Нога…
Тащу его на себе. Выбираемся наружу и в этот момент рушатся перекрытия, хороня под собой всех, кто остался в этом проклятом доме.
Я открываю глаза. Меня колотит от холода. Понимаю, что уже минут десять, стою под ледяной водой. Выключаю воду, выбираюсь из душа, повязывая вокруг бедер полотенце и иду на кухню. Где-то здесь должен быть широкий пластырь.
В дверце холодильника, к счастью, обнаруживается левомеколь. Мажу на рану, чтобы не лепить пластырь насухо.