«Контроль», – отдаю я команду и уже не смотрю на то, чем все это заканчивается для ублюдков. Слышу только два пистолетных выстрела.
«Чисто», – раздается из коридора.
«Чисто», – вторит другой голос уже из коридора.
Подхожу к заложнику. Заложник, молодой еще совсем парень, ослеплен и контужен взрывом гранаты, но это поправимо. В любом случае лучше, чем отправиться на кладбище.
Подхватываем его с бойцом и ведем к выходу. Сдаем на руки врачам скорой помощи. Я снимаю штурмовой шлем, оставаясь в балаклаве. Вижу, как к нам рвется репортер с оператором, но дорогу им преграждает тонированный наглухо минивэн.
Я с бойцами скрываюсь в машине, дверь захлопывается, минивэн рвет с места. Вижу только в окно, как репортеров на себя принимает кто-то из полиции – специально обученная говорящая голова.
Что-то жжется в плече. Осматриваю руку. Пуля прошла вскользь. А вот испорченный шеврон жалко. Порвало точно между верхними буквами – ЦСН ФСБ и нижними – Антитеррор.
– Тебе не щит, перед собой, а ковш от экскаватора держать нужно. За щитом ты не помещаешься, Гранит, – Гром ржет в голос. – Или ты специально руку высунул, боевым ранением, небось, хвастануть хочешь, перед рыжей?
– Что за рыжая? – спрашивает другой боец.
Я достаю из удостоверения фотографию и протягиваю ему. Тот смотрит с недоумением на потертую школьную фотографию Алисы Зверевой.
– Эээ…, – отдает мне фотографию обратно.
– А ты не в курсе что ли? Это ж Федина любовь на всю жизнь. Он у нас, видимо, с головушкой не ладит. Не рассказал тебе что ли, что встретил ее двадцать лет спустя? Прикинь, всю жизнь с этой фотографией ходит, будто других баб на свете не существует, – рассказывает Гром.
– Много вы понимаете, – огрызаюсь я в ответ.
Все они на самом деле понимают. Но не подколоть не могут. У каждого из нас есть свой талисман. И с фотографией Зверевой я в том числе и поэтому не расстаюсь. Как с символом чего-то настоящего, того, что я чувствовал только однажды, будучи еще пацаном да так за всю жизнь и не сумел почувствовать снова. Несмотря на всех мимолетных женщин, что у меня были.
У Грома в удостоверении фотография жены и дочери. У меня Зверева. Не моя вина, что мое сердце отказывается любить кого-то еще.
– Так, и чего там рыжая, Федь? Двадцать лет спустя, Дартаньян, ты серьезно? – снова ржет Гром.
– Серьезней некуда.
– И, что свидание?
– Можно и так сказать, – еще раз смотрю на фотографию и убираю в удостоверение.
– И как она спустя двадцать лет? – спрашивает Гром.
– Великолепно, – отвечаю я и добавляю, будто уже не ему, а самому себе, – даже лучше, чем я мог себе представить.
– Мдаа… любовь, – тянет Гром, уже без смешков.
Дальше мы едем молча. Доедем и наши позывные сменятся именами. Мы стряхнем с себя очередной рабочий день и попробуем жить обычную человеческую жизнь. Каждый как умеет.
С рукой в санчасти возятся слишком долго. Уже вечереет. Я постоянно смотрю на часы.
– Да залепи уже пластырем, – раздражаюсь на фельдшера.
– Разговорчики, товарищ подполковник, здесь я командую, – огрызается фельдшер.
– Все! – дергаю рукой, не давая ему закончить дело.
– Рапорт напишу! – угрожает фельдшер.
– Пиши, что хочешь, утомил. Возишься с царапиной, будто мне руку оторвало, нет времени у меня.
«На что, интересно, ты рассчитывал?», – спрашиваю я себя, подъезжая к дому Алисы. «Что она и правда, будет тебя ждать у дома в ситцевом платочке послушно на скамеечке?», – продолжал я терзать себя.
Вроде бы она говорила, что замужем. Так себе обстоятельство, но, как говорится, «муж не стенка, подвинется».
Но в принципе, на что я рассчитывал, когда приперся на встречу одноклассников? И тем не менее, она появилась, хоть и верилось в это с трудом. Мне хотелось проверить, ёкнет ли сердце, когда увижу во плоти объект своей безумной школьной любви.
Ёкнуло сердце. Да так ёкнуло, что я будто перенесся на двадцать лет назад. Снова почувствовал себя пубертатным Квазимодо с восторгом, глядящим на прекрасную Эсмеральду.
Она изменилась, конечно. Но только в лучшую сторону. Расцвела той женской красотой, с которой не сравнится буйная, но угловатая красота юности.