Или списка действующих лиц, подумал я, вспоминая долгие часы, которые провел в общежитии колледжа, пытаясь расчертить семейную историю «Грозового перевала» в своем блокноте, и писал примечания вроде «Кэти, которая нехорошая» рядом с именами героев. Я подумал о том, получу ли назад свой блокнот.
— Хороший ответ, — сказал Смид и написал слова «генеалогическое древо», «семья» крупным курсивом наверху доски. Он снова повернулся к нам. — Можем ли мы что-нибудь к этому добавить?
Я двинулся на стуле. На занятиях я всегда чувствовал эту нервозность, необходимость покончить с тишиной, которая следует за вопросом, каким бы неуместным ни оказался мой ответ. Кроме того, я хотел произвести впечатление на остальных в группе. Я хотел показать им, как много я знаю, чтобы они увидели, насколько я умнее, что я не делаю глупых опечаток, что по-настоящему мне здесь не место, что это лишь проходной этап, и совсем скоро я найду выход отсюда.
— Это хорошая догадка, С., — сказал Смид, забирая от белобрысого парня кипу постеров. Он передал ее Т., который взял один листок и передал дальше. — Генограмма показывает наследственные сценарии и греховное поведение в наших семьях. Она прослеживает не столько генеалогию, сколько историю, стоящую за нашим греховным поведением.
Смид вернулся к доске. Он эффектным жестом сдернул колпачок с маркера. Сначала написал букву А — алкоголизм. Потом Б — беспорядочные половые связи. Он заполнял доску жирными черными буквами, которые мы должны были использовать как ключ к нашим генограммам. Г — гомосексуальность, Н — наркотики, $ — азартные игры, П — психические заболевания, Аб — аборты, Ба — участие в бандах, По — порнография. Я пытался не обращать внимания на отсутствие в списке Смида параллелизма, основного правила классификаций, которому меня научили еще в средней школе на уроках английского. Посредник, говорил я себе, не всегда должен быть идеальным. Дж. взял один из постеров и передал кипу мне. Я чувствовал, как дрогнула его рука, пока она проходила между нами. Я положил листок на бежевый берберский ковер под ногами.
Смид обернулся к нам, захлопывая колпачок на маркере.
— Травма часто связана с наследственным грехом, — сказал он. — Нам придется понять, откуда исходит грех изначально. Как он просачивался от отца к сыну, от матери к дочери.
Я узнал это чувство из библейского стиха, популярного в нашей семейной церкви, Исход 20:5.
«Ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих меня».
Белобрысый парень вручил каждому из нас комплект цветных карандашей, обернутый резинкой. Ветераны нашей группы соскользнули со стульев, чтобы начать ежедневный групповой проект, забирая с собой постеры. Я быстро последовал за ними, мои колени уже привыкли к многочасовому стоянию перед алтарем нашей церкви, смазанным древесным маслом, когда я молил Бога изменить меня. Я провел восемнадцать лет жизни, посещая церковь три раза в неделю, внимая призывам с алтаря вместе с отцом и другими людьми, пытаясь поверить в буквальное толкование Библии.
— Навязчивые сценарии родителей влияют на детей, — продолжал Смид. — Это самый распространенный корень сексуального греха.
Наши цветные генограммы должны были сказать нам, в каком месте все пошло не так. Проследив свою генеалогию достаточно далеко, мы должны были найти если не ответ на вопрос о наших сексуальных прегрешениях, то, по крайней мере, ту мертвую и выродившуюся ветвь в нашем семейном древе, на которой лежала ответственность за них.
Я развернул свой постер на ковре, чтобы быть поближе к Дж. С. скользнула по мне взглядом, когда я проходил мимо, но я притворился, что не заметил.
Дж. ткнул меня под ребра красным карандашом, оставив маленький след на моей белой рубашке. Мой взгляд всей своей тяжестью проследовал по его длинной жилистой руке, где запястье, охваченное пурпурными венами, было занято рисованием волнистой красной линии: унижение матери отцом.
— Готов поспорить, что все от этого, — сказал он. Голос его был таким монотонным, трудно было определить, серьезен ли он или просто механически повторяет жаргон ЛВД. Я подумал, была ли его натура более ироничной до ЛВД. Подумал, мог ли он понравиться мне больше за пределами этого места. — Наверняка что-то в этом унижении сделало из меня гея. А может быть, папины Н. Или, может быть, у мамы был Аб., прежде чем я родился.
Я думал, как можно знать столько всего о своей семье. Мой клан жил, закрыв рот на замок; когда выскальзывало на свет наше прошлое, это были лишь случайные прорывы или иносказания.