В какие-то минуты своей жизни он, должно быть, спрашивал себя, почему незнакомец повернул ключ. Должно быть, он спрашивал себя, как вообще можно было повернуть этот ключ.
— Что бы вы ни делали, — сказал тогда мой отец, обходя машину незнакомца, чтобы оглядеть мотор, — только не поворачивайте ключ.
Может быть, это был какой-то сбой в коммуникации, что-то подсказало незнакомцу, что можно завести мотор именно в ту минуту, когда добрый самаритянин залез под бампер его машины. Какими бы ни были его мотивы, незнакомец не стал медлить.
Мама позже говорила мне, что, когда отец показался на пороге, в одежде, покрытой пеплом, и с лицом, наполовину обгорелым, весь дрожа, первым делом она попросила его не входить. Она пылесосила ковер. Она решила, что он просто перепачкан грязью.
— Уйди, — сказала она. — Подожди, пока я не кончу пылесосить.
Несколько часов спустя, стоя в больнице перед койкой отца, ожидая, когда его рука заживет достаточно, чтобы, по крайней мере, суметь что-то удержать, мама чувствовала вместо любви жалость и страх. Жалость к человеку, который готов был рисковать жизнью ради незнакомых людей, не раздумывая, и страх за свою жизнь с красивым когда-то парнем, двадцатилетним бывшим полузащитником с ямочками на подбородке и на щеках, как у Джона Траволты в «Лихорадке субботнего вечера», который преобразился теперь — во что? Никто не мог сказать точно. Бинты должны были снять через несколько недель, и только тогда врачи могли узнать, напоминала ли пересаженная кожа хоть в чем-нибудь его прежнее лицо.
— Слишком много землетрясений, чтобы все отслеживать, — сказал отец, бросая мышь в кипу бумаг поблизости. Он по очереди щелкнул костяшками пальцев. — Но тебе не нужно укрытие, когда ты в броне Господней.
Он показал на Библию в моей руке.
— Конечно, не нужно, — сказал я. Я представил себе бронированную саранчу, которая спиральным водоворотом сыплется с облаков. Множество неверующих, чьи тела сбивают ножны серебряных доспехов. И зачатки мысли где-то в моем сознании, которая с недавних пор начала осаждать меня: что я, может быть, один из них.
В восемнадцать лет я все еще скрывал свои склонности, имея наполовину искренние серьезные намерения по поводу моей подруги Хлои, пристрастие которой к французским поцелуям холодным лезвием пронзало мне низ живота. За неделю до этого, когда мы сидели в машине рядом с ее домом, Хлоя потянулась к моей ноге. Я отстранился и сказал:
— Здесь так холодно.
И включил обогрев, скользнул обратно на пассажирское сиденье, мечтая, чтобы здесь оказалась кнопка катапультирования. В эту минуту я пережил собственную апокалипсическую фантазию: вдавленная кнопка пульта управления, диверсант в капюшоне, который спокойно уходит прочь от наших разлетающихся останков, куски моей фланелевой рубашки, летящие по воздуху на тронутых пламенем крыльях, полицейский с толстой шеей, который роется в обугленных остатках после взрыва и находит пурпурную заколку Хлои.
— Кроме того, — сказал я, думая, что эта минута могла повести к интимности, какой раньше мы не позволяли себе, — мы должны подождать до свадьбы.
— Правда, — сказала она, убирая руку. Поскольку мы были вместе уже года полтора, прихожане ожидали, что мы поженимся до того, как долгие годы в колледже изменят нас. В начале лета мы путешествовали во Флориду с мамой и тетей. Когда мы уезжали, мать Хлои обернулась через окно водительского сиденья, чтобы театрально прошептать моей матери на ухо:
— Ты понимаешь, что после этого абсолютно все изменится, правда? — сказала она. — Вы все вместе в одном номере отеля. Аб-со-лют-но.
Но не изменилось ничего. Мы с Хлоей выбирались по ночам с тетиными винными коктейлями, чтобы сидеть у неонового бассейна и смотреть на его волны, рябившие сквозь пластиковый барьер, сердитые волны, которые пульсировали где-то впереди, в темноте. Я начинал думать, что нам не нужно ничего, кроме дружбы. Хлоя как никто другой позволяла мне чувствовать свою полноту. Ее развлекало то, как мы проходили через школьные коридоры, видя одобрение на лицах. Я видел в ее глазах настоящую любовь, на которую однажды мог бы ответить. Когда мы впервые встретились в церкви, ее улыбка была такой искренней, что я решил пригласить ее на свидание прямо после службы, и мы быстро освоились в счастливой обыденности. Смотрели кино, слушали поп-музыку, играли в компьютерные игры, помогали друг другу с домашними заданиями. Казалось, здесь было не в чем исповедаться, до этого интимного момента в машине, и теперь внезапно между нами возникло новое напряжение.