Я вышел из комнаты и несколько раз обошел внутренний двор. Я считал трещины на тротуаре, когда налетел на Дэвида, похоже, тоже страдавшего бессонницей.
Он подошел ко мне.
— Не спится, — сказал он.
— Ты же на новом месте, — сказал я. — Твоему телу нужно время, чтобы приспособиться.
Я недавно читал статью, которая связывала черты эволюции с привычками сна. Было весело читать такое открытое выступление в пользу эволюции, которое походя обращалось против креационизма, так отличалось от того, чему учили меня церковь и школа. «Каким идиотом надо быть, чтобы считать, что произошел от обезьяны?» — часто говорил наш пастор, утверждение, которое завоевывало ему громкие «аминь» от прихожан. В моей старшей школе учительница биологии пропустила главу об эволюции, сказав, что мы можем прочесть ее дома, если захотим. В день, когда мы должны были проходить Дарвина, она пригласила в наш класс чирлидеров, чтобы они провели свой ритуал собрания болельщиков. В качестве заключительного жеста девочки должны были развернуть флаг конфедератов и маршировать кружком, чтобы было видно со всех концов аудитории. При этом наш талисман, Бунтарь, человек с большой головой, одетый, как плантатор, должен был выбежать на футбольное поле и танцевать вокруг девочек. То, что учительница пропустила материал, казалось тогда относительно нормальным, хотя, когда я начал почитывать в интернете кое-что по биологии, я понял: она игнорировала то, во что сейчас верило 97 процентов научного сообщества. Чувствуя себя одновременно проклятым и взволнованным, я прочел еще несколько статей по этому вопросу. Хотя я все еще верил в Бога, мне не по душе была мысль о Боге, который решил игнорировать науку.
— Просыпаться почти при каждом звуке — это эволюционное преимущество, — сказал я.
— Ты веришь в такие вещи?
— Не знаю, — сказал я. — Интересно думать, что мы — потомки выживших. Что, может быть, мы здесь потому, что наши пра-пра-пра-прадеды оказались сильнее.
— Мне не нравится это слово, — сказал он. Он стряхнул что-то с плеча, будто счищая мои слова с кожи.
— Прапрадеды?
— Нет. Эволюция.
— Я не сказал «эволюция». Я сказал «эволюционное».
— Ладно, — сказал он. — Пошли, посмотрим, что там по телевизору.
Мы прошли в его спальню и вышли в холл, где могли посмотреть телевизор. Мы устроились в креслах, выстроенных в ряд у одной стены, и Дэвид начал переключать каналы, остановившись на популярном ролике о революционном гриле для жарки. Человек, рыжий от загара, стал насаживать четырех сырых цыплят на вертел. Он был в длинном зеленом переднике. Каждый раз, когда он насаживал очередного, его губы растягивались в широкую улыбку.
— Вот я пройду сюда, — сказал он, камера наехала на его бедро, политое жиром для жарки. — Поставлю этих цыплят в новый «Promodel», а потом, — камера описывает дугу, чтобы обнаружить улыбающуюся публику, бледнокожие супружеские пары средних лет, — что же потом, зрители?
Я видел краем глаза, как Дэвид двинулся в кресле. Свет телевизора нарезал комнату на темные многоугольники.
— Что потом, зрители? — повторил загорелый человек.
— Зарядил, — прокричали они с Дэвидом в унисон, — И ЗАБЫЛ!
Всякий, кто в этом году смотрел телевизор по ночам, знал эту ключевую фразу. Зрители повторяли ее каждый раз, когда человек заряжал очередную партию цыплят в гриль. Он поощрял их с каждым разом кричать громче. Это так просто, говорил он. Так невероятно просто. Эти слова раздавались, как заклинание шамана, по коридорам нашего общежития. Измотанные студенты повторяли ее как средство против тяжелой учебной нагрузки. Оставь все за спиной и иди себе дальше.
— Ты действительно думаешь, что твоя бабушка была обезьяной или вроде того? — спросил Дэвид.
— Да, — сказал я. — Моя бабушка могла быть обезьяной, если бы захотела. Она могла быть кем угодно.
Я рассказал ему про игру, в которую играли мы с бабушкой. Я раскачивал ее карманные часы на длинной цепочке перед ее лицом — тебе хочется спать, спать, тебе очень хочется спать, — пока ее веки в синих прожилках не начинали дрожать, потом крепко смыкались. Тогда я давал ей указания на день. Ты будешь вести себя, как привидение, пока я не щелкну пальцами три раза. Ты будешь чувствовать себя русалкой под водой, пока я не крикну: «Мими, очнись!» Ты будешь делать все, что я прикажу тебе делать. Часы оставались в моем кармане, как талисман, в течение всего дня, а бабушка усердно исполняла роль. Однажды она даже вошла в нашу столовую на четвереньках, во время одной из ежемесячных дамских партий в бридж, лая, как собака, а я снова и снова щелкал пальцами, смущенный за нее и немало напуганный преувеличенной реакцией пожилых дам, которые, как я понял потом, были посвящены в бабушкин розыгрыш. У одной из них карты посыпались с колен, красные и черные узоры скользнули зигзагом к ней за каблуки, и, когда она потянулась за ними морщинистой дрожащей рукой, она чуть не упала со стула. Мими, очнись!