— Ну как? — спросил он, поворачиваясь ко мне, кожа под ним скрипнула.
«Я страшусь, что поднимутся реки, — пели „Creedence“. — Я слышал голос ярости и разрушения».
Отец остановил мотор, приглушив «Creedence» на середине ноты.
— Здесь не так, как я ожидал, — сказал я, поднимая глаза на белую металлическую крышу, которая отражала солнце под неудобным углом, посылая свет прямо мне в глаза. Если рассудить, в этом был свой смысл: жители города не хотели тратить деньги на то, чтобы делать из тюрьмы произведение искусства. Налоги нужны были им, чтобы поддерживать прекрасное прекрасным, а безобразное могло оставаться безобразным, и темные кирпичи здания тускнели перед горной Меккой, окружавшей его.
Я успел научиться тому, что красота обладает кумулятивным эффектом. Если люди уже сочли что-то прекрасным, то объект, на котором они сосредоточились, будет получать всю возможную хвалу и внимание. Роза есть роза есть роза есть роза, как шутила Гертруда Стайн, ставшая теперь моим любимым поэтом. Назвать что-то красивым — значит сделать его таковым. Я видел это в том, как церковь говорила о священном учреждении брака, и в наклейках на бамперах, которые люди прилепляли на свои машины: «ОДИН МУЖЧИНА + ОДНА ЖЕНЩИНА», таких же, как те, что мой отец вручал любому клиенту, обслуженному в его дилерском центре.
Если назвать что-то безобразным, то эффект будет аналогичным. В тот вечер, когда мама привезла меня домой, звуки ее рвоты научили меня этому лучше, чем что бы то ни было. Я был геем, меня назвали таковым — этот факт, едва переварив, следовало немедленно исторгнуть из себя.
Мы с отцом сидели в тишине еще несколько секунд.
— Больше мы не будем говорить о твоем положении, — сказал он. — Пока не узнаем что-нибудь еще.
Я задался вопросом: может быть, мои родители уже оформили заказ на сеансы терапии и только ждали, чтобы после тюрьмы сказать мне об этом? Хотя даже тогда это казалось мне иррациональным, но я воспринимал свой визит сюда как испытание. Испытание моей убежденности, моей смелости, моей любви к семье.
Не теряя ни мгновения, отец открыл консоль между нами и вытащил гигантский пакет «M&M’s» с арахисом. Этот жест казался волшебством. Еще секунду назад здесь была только коричневая кожа, и темный пластик приборной доски, и наша темная одежда — и вот появился яркий желтый пакет твердых драже, отражавших утренний свет в руках отца.
— Лови, — сказал он, бросая пакет в моем направлении.
Мои руки засуетились, не поймали пакет, и он приземлился мне на колени со звуком, будто сотня крошечных алебастровых шариков звякнула одновременно.
— Что это? — спросил я.
— «M&M’s».
Я повертел яркий желтый пакет в руках.
— Просто думаю, зачем они тебе.
— Вот чем ты займешься, — сказал отец, открывая дверь со стороны водителя, порыв непостижимо теплого воздуха наполнил салон машины. — Ты будешь давать горсть «M&M’s» любому заключенному, который сможет прочесть наизусть по меньшей мере два стиха из Библии.
— В этом и есть план? — спросил я. — Конфеты?
— Пара конфет для тебя, может быть, ничего не значит, но у этих заключенных мало что имеется. Им это нравится, когда я прихожу.
Прихожане часто говорили, что планы моего отца вдохновлены свыше, и не зря: они почти всегда приходили не с той стороны, застигали врасплох, были достаточно близки к грани нелепости, чтобы в животе замирало, и ты начинал спрашивать себя, что же случится дальше. Правда, мне казалось, что я уже это перерос, но приходилось признать, что тактика моего отца часто зарождались из его собственного, своеобычного склада ума. Он понимал, чего люди хотят больше всего, и научился строить вокруг этого свой миссионерский труд.
Хотя я не задавал отцу вопросов, но уже мог угадать его логику. Дайте заключенным то, чего они жаждут, то, ради чего стоит трудиться всю неделю, а потом приведите их к более глубокому пониманию Писания, и их тела уступят дорогу их душам. Это была вариация того, что сотворил Иисус под Вифсаидой — преобразил семь хлебов и несколько рыб в пищу, способную прокормить пять тысяч человек. Чудо моего отца, как чудо Иисуса, должно было принести умножение: несколько «M&M’s» с арахисом, посаженных, как семена, в животы этих людей, и они будут удовлетворены, с радостным потрясением ощутив почти забытый вкус. Тогда — лишь тогда — будут готовы они принять тело Христово.
Это была система наград, которая действовала на меня, когда я был младше. На каникулах в библейской школе я цитировал книги Библии по порядку — Второзаконие, Книга Иисуса Навина, Книга Судий — странные и тяжелые на языке имена, вызывающие в уме образы пыльных свитков и старых бородатых мужчин, сидящих на золоченых тронах; я выучил столько названий, сколько смог, зная, что наш пастор потом наградит меня конфетой. Пустите детей приходить ко мне, говорит Библия. Я слышал, как мой отец объяснял однажды, что заключенные во многом похожи на детей, пойманных, когда они запустили руку в банку с конфетами — и что все мы похожи на детей, потерянных, пока не нашли Иисуса. Теперь мы будем учить заключенных, что награда в виде конфет, а в конечном счете — в виде рая, приходит только после должного прилежания.