— Мы должны обратиться к их низшей природе, — сказал отец, — прежде чем сможем обратиться к высшей.
За прошедший год отец научился не давать заключенным ничего, что не производится в массовом порядке. Позже он рассказывал мне, что однажды наполнил кулер для воды виноградом и льдом и передавал каплющие кисти винограда сквозь решетку, а потом узнал, что люди пытались гнать бражку, заполняли герметичные пакеты «Ziploc» соком его винограда и опускали туда зачерствелые сухари, потом засовывали пакеты под койки, чтобы содержимое забродило.
Лежа ночью в кровати, я представлял, как мужчины собирались вокруг этих пакетов, мягко перешептываясь и лаская прохладный пластик загрубелыми пальцами. Я представлял, как все они, обхватывая друг другу плечи татуированными руками, ведут себя мягко и нежно, потому что никто не смотрит. Я представлял, как присоединяюсь к ним за решеткой, соскальзываю на какую-нибудь койку, сжимаю пластиковый пакет под животом и потягиваю их теплое вино. Потом, когда вина начинала затоплять грудь, и дыхание учащалось, я стирал эту мысль, зажмуриваясь так, что рыжие пятна начинали заполнять все поле зрения. Тогда эти образы меркли, гасли за стеной кружащихся точек, переставали быть для меня прекрасными.
Прежде чем я согласился прийти в тюрьму, я не спрашивал у отца ничего о том, что происходит внутри. Я знал только, что должен был следовать за ним, постараться как следует ради него и ради Бога, совершить то, что сделает меня достойным в глазах того и другого.
В девять лет, когда я смотрел диснеевского «Питера Пэна», я сидел, как завороженный, перед телевизором в гостиной, когда Питер стряхнул свою тень, чтобы просушить — вот к этому трепету мне нужно было вернуться в восемнадцать лет, стать тенью, пришить себя к пяткам отца, пока не осталось бы никакой опасности, что я потеряюсь или на меня наступят. Я уже так вырос за этот первый семестр колледжа, я уже прошел через многое, и мысль о возвращении к вечной юности, к тому, чтобы снова стать ребенком в глазах Бога, казалась невозможным поступком. Я бежал на другую территорию, но, в отличие от Питера, эта территория изменила меня полностью, превратила во что-то вроде незнакомца в собственном доме.
Я представлял, что так же чувствовал себя тот мальчик, когда Дэвид его только что изнасиловал, незнакомцем для себя и для окружающих; я спрашивал себя, нашел ли он того, кто вывел его из лабиринта, где Дэвид опустошил и покинул его — и надеялся, что нашел. В моем подсознании этот безымянный мальчик каким-то образом превратился в Брендона. Мне снились кошмары о нем, моменты преображения, в которых мальчик вставал с кучи запятнанных простыней и шел по полу цокольного этажа Хлои к краю моего спального мешка. Ноги шлепали по холодному бетону. И в синем свете телевизора его черты становились чертами Брендона, и он спрашивал меня, правда ли я хочу быть геем, и когда я не отвечал, он спрашивал, правда ли я хочу убить себя, и когда я снова не отвечал, он ложился рядом со мной на спальный мешок, глядел своими белыми глазами в мои глаза, как Дженет Ли в «Психозе», пока сон не кончался.
Несмотря на этот сон, я не звонил Брендону, чтобы узнать, что с ним, слишком боясь услышать голос, который не хотел слышать, совсем не готовый к тому, что может сказать Хлоя, если ответит на звонок. Я все еще не говорил с Хлоей с тех пор, как прекратил общение с ней, и не хотел встать перед лицом ее суждений, когда она выяснила бы, что со мной происходит. Как я мог даже начать объяснять ей ситуацию, которая была во всех отношениях несуществующей?
По пути в тюрьму я собирался с силами, ожидая внезапного появления Дэвида каждый раз, когда наша машина огибала угол дороги. Я знал, что это иррационально, что у Дэвида нет причин появляться на этих дорогах, но, казалось, одно упоминание его имени было способно призвать его. Я изучал каждую машину, которую мы обгоняли, ища в ней его бледное лицо, быстро переводя глаза с одного пассажира на другого, чтобы не приходилось долго выдерживать их взгляды. Однако, учитывая текущую ситуацию, тюрьма казалась самым надежным местом, чтобы избежать его. Я уже знал, что никто не собирался наказывать его за то, что он делал. Наш пастор в пресвитерианском колледже посоветовала мне не высовываться, избегать скандала, ведь это были бы только мои слова против его слов.