Был только один год, когда я не чувствовал себя одиноким. Мне было двенадцать лет, возраст, когда баптисты-миссионеры говорят, что ты рождаешься заново, тот момент в жизни каждого истинно верующего, когда ты принимаешь Иисуса Христа как своего личного спасителя и клянешься быть христианином до конца своей жизни. Хотя это чувство поблекло с тех пор, как я был маленьким ребенком, я все еще чувствовал всеохватную любовь Бога, исходящую откуда-то глубоко из-за солнечного сплетения. Это чувство поднялось там однажды ночью, когда я лежал на своей нижней койке и чувствовал, что я не заслуживаю того, чтобы жить. Это было после того, как наш проповедник произнес пламенную речь о том, как христиане должны смириться перед Господом, как мы должны осознать, насколько мы злы и мелки с той минуты, когда покидаем чрево матери. Этой ночью в той пустой гулкой комнате моего ума, которая всегда была отведена под мелочные дневные размышления, я спросил: «Любим ли я?» Ответ пришел в форме физически ощутимого горения, которое путешествовало по всему телу, заставляя дрожать конечности. В эту минуту я любил ощущение простыней на спине. Я любил прохладность коврика под пальцами ног, когда я встал. Я любил каждое лицо, которое когда-либо видел, каждый его недостаток и морщинку. Я закрыл лицо руками и плакал от радости. Прося любви, я отдавал ее себе и другим. И в то же время я верил, что Бог даровал мне эту способность. Однако когда я рос, а любовь уже не приходила ко мне так просто, я начал задаваться вопросом, не было ли это чувство обычной галлюцинацией. В конце концов, эта любовь не подвергалась испытанию. Любовь могла со временем или расцвести, или увянуть, стать источником чудес или памятной болью.
Я поднял глаза и увидел заключенного, сидевшего с прямой спиной напротив меня на своей койке. Он наблюдал за мной. Он, должно быть, слушал нас все это время. Он был немолод, седые волосы спускались на уши. Полумесяцы морщин оставили неизгладимые следы вокруг его глаз, и длинные руки падали между коленями, как вялые лозы винограда.
— Привет, — сказал я. — Как вас зовут?
Человек кивнул, его глаза все еще наблюдали за мной. Я пытался не следовать взглядом вдоль его руки, пытался не смотреть на легкий уклон выпуклости между его ногами. Слишком знакомо все это было — то, как он сидел на койке. Я чувствовал, как что-то переворачивается у меня в груди, какой-то скрытый карман с гневом, о котором я до этого забывал.
— Откуда вы? — спросил я. Это был глупый вопрос. Заключенные все были местными. Большинство из них родилось и выросло в этом городе.
Человек закашлялся и сморгнул.
— Что у тебя там? — спросил он, его голос звучал как сухая погремушка. — Конфеты?
— Да, — сказал я, держа перед собой пакет с «M&M’s». Маленькие шарики пересыпались на одну сторону. — Но еще у меня вот что есть.
Я порылся в кармане штанов и вытащил скомканную пачку брошюр, шагнул ближе, протягивая их человеку, чтобы тот посмотрел. Я не касался решетки, боясь, что от малейшего нажатия она искрошится.
Он перевел взгляд с моих рук на мое лицо, с одного на другое, будто решая, что опаснее. Взгляд, наполненный страхом, прошел между нами. Пока его глаза наблюдали за мной, я думал обо всех дверях, которые удерживали этого человека от того, чтобы видеть Озарки снаружи, видеть, как туман розовыми ленточками каждое утро поднимается над пиками. Неудивительно, что брошюры моего отца были такими действенными — яркие улицы были стилизованной мечтой о внешнем мире.
— Я знаю, что это такое, — наконец сказал человек. — Твой папаша уже уйму времени пытается вручить мне хоть одну.
— А, — сказал я. Я отвел взгляд, но глаза снова вернулись к койке. Я не мог ничего поделать.
— Твой папаша повернут на таких вещах, — сказал он. Потом немного помолчал. — Если я возьму одну, ты мне дашь «M&M’s»?
Мои глаза привыкли к полумраку; я мог уже разглядеть слабые попытки этого человека украсить свою камеру: несколько рисунков желтым карандашом на стене, которые казались детскими, поблекший календарь, открытый не на том месяце, стопка писем в углу его стола. В отличие от большой мужской камеры, где мы с отцом должны были раздавать конфеты, здесь не было телевизора, чтобы отвлечь его. Может быть, он совершил какое-то насилие. Может быть, убил человека, напал на женщину.
— Если вы сможете процитировать два стиха из Библии, — сказал я, — я дам вам горсть.
Беспокойные морщины на лице человека обозначились резче, глаза глубже ушли под нахмуренный лоб.