— У меня нет Библии, — сказал он.
— Вероятно, у моего отца есть, в той комнате, — сказал я. — Я быстро принесу вам, и вы сможете найти два коротких стиха. Это будет легко.
— А если я скажу тебе, что читать не умею?
Я посмотрел на стопку писем на его столе. Есть ли кто-нибудь, кто читает их ему, или он просто лжет, не заботясь о том, чтобы скрывать свою ложь?
— Может быть, я смогу прочесть их вам, — сказал я, — и вы сможете их повторить.
— А если я скажу, что у меня плохая память?
Горло сжалось. Я закрыл глаза. Левая ладонь вверх. Дышим. Опускаем левую ладонь. Человек продолжал наблюдать за мной со своей койки. Дышим. Все, что надо сделать — вручить этому человеку брошюру и уйти. Это самое меньшее, что я могу сделать. Не говори себе: «Поверни левую руку». Осознанность — это все.
— Почему бы вам просто не взять одну брошюру? — спросил я. — И мы сможем снова поговорить на следующей неделе.
— Нет, — сказал человек. Это слово между нами было тверже стали. Я больше не давил на него.
Больше я ничего не мог сделать. Когда через несколько минут вернулся мой отец, я спрятал поражение за улыбкой.
Были подробности, которые я иногда забывал, в той ночи, когда отец поставил мне ультиматум. Воспоминания рассеивались, а потом в неожиданные моменты возвращались. Когда я ждал возвращения отца в тюремном коридоре, и брошюры липли к моей потной руке, а я глядел на участок голого бетона над выходом, я вспомнил самое худшее из той ночи.
Было чуть позже полуночи. Я шел на кухню, чтобы выпить стакан воды. Я задержался перед щелкой света между косяком двери и дверью спальни отца.
— А как насчет доктора? — прошептала мама, в ее руке лежала трубка беспроводного телефона. Отец сидел рядом на краю кровати, глядя на ковер. Я понятия не имел, кто мог быть на проводе, с кем они могли говорить обо мне.
— Ты не думаешь, что это может быть из-за гормонов? — спросила мама.
— Это не из-за гормонов, — сказал отец. — Парню не нужен доктор. Все, что ему нужно — больше читать Библию.
— Откуда ты знаешь? — спросила мама, прикрывая трубку. — Откуда ты знаешь, что ему нужно? Может быть, ему нужен доктор.
В эту минуту мама подняла глаза. Я не мог сказать, видела ли она меня, но она передвинулась на кровати, скрываясь из моего поля зрения.
Я прошел на кухню и глядел на половинку луны за окном, пока ее отражение скользило по нежной ряби озера, совсем не готовый к тому, что ожидало впереди.
После тюрьмы, после того, как я ушел от неверующего и бродил по коридорам с нераскрытым пакетом «M&M’s», я начал ждать встречи с таинственным доктором, разговор о котором услышал между родителями. Хотя я понятия не имел, что этот доктор может для меня сделать, и не спрашивал родителей, назначили ли они встречу, я надеялся, что это испытание могло пройти легче, чем другие до этих пор. Я стал ждать, думая о том, как игла уколет мою кожу, как кровь польется в пробирки с наклейками, и тогда появится что-то конкретное, объясняющее, что со мной не в порядке или почему я не могу выполнять простейшие задачи: всего лишь переправить что-то из рук в руки, передать Слово Божие от человека к человеку. Может быть, моя мама была права. Может быть, что-то не в порядке с моими гормонами. Может быть, это гормоны делают меня недостаточно мужчиной. Я не выдержал испытания отца в тюрьме, хотя он даже не спросил меня о брошюрах, и я не был уверен, знал ли хоть один из нас, каким был критерий прохождения. Может быть, нечто похожее на улыбающееся лицо Дикаря, когда он пришел назад с пустыми руками, но вооруженный историями о тех, кто вежливо брал его брошюру в руки, говорил, что прочитает до следующего посещения. Я не узнал ничего, что не знал бы до визита в тюрьму.
Прошла неделя. Мои родители посетили брата Стивенса, когда я был в колледже, обсуждая, может ли существовать исцеление в моем состоянии. Он знал удивительно мало о том, как функционирует «Любовь в действии», но, похоже, думал, что это лучшая организация в своем роде. Зонтичная группа экс-геев, «Exodus International», рекомендовала ему эту организацию, и при стойком одобрении фундаменталистской христианской группы «Внимание к семье» мои родители купились. ЛВД была старейшим и самым крупным в этой стране терапевтическим учреждением с проживанием для экс-геев. Если уж они не смогли бы превратить меня в натурала, никто бы не смог.
Чтобы подготовить меня к терапии, в ЛВД хотели, чтобы я посетил несколько сеансов у психотерапевта, одобренного персоналом. Мама привезла меня в Мемфис в начале каникул Дня Благодарения, чтобы посетить один из этих сеансов. Кабинет терапевта примыкал к ЛВД, но нам не позволялось войти в учреждение, пока я не завершил процесс регистрации, который занимал несколько месяцев до окончательного одобрения. В кабинете консультанта я исповедовался — как я узнаю потом, это было моей первой Моральной Инвентаризацией — описывая свои однополые привязанности туманным, лишенным сексуальности языком, пропуская все о Дэвиде, но включая сексуальные фантазии — столько, сколько я мог вспомнить. Когда консультант спросил меня, были ли у меня отношения, я рассказал ему о Хлое, о том, каким виноватым я себя чувствую, потому что умалчивал и тем самым лгал ей.