— Она могла бы помочь тебе в твоей борьбе, — сказал консультант. — Если бы ты рассказал ей правду, и оба вы исповедались перед Богом, вы могли бы иметь общее будущее.
Я не мог сказать ничего в ответ. Я хотел сказать ему, под каким давлением я чувствовал себя, как мы с Хлоей чуть не занялись сексом, чтобы исцелить мое состояние, но я боялся, что дальше он просто начнет говорить мне о том, что я сделал не так. Я замолчал, и консультант использовал это как возможность для проповеди о необходимости истинного покаяния. Когда время истекло, мама спросила, может ли она поговорить с ним наедине, и, когда она вышла из кабинета, ее глаза были мокрыми и красными. Я знал, что он ей что-то рассказал, и это окончательно убедило ее.
Когда мы были в машине, она сказала:
— Мы будем идти шаг за шагом. Мы переберем все возможности.
Всю дорогу до дома мы молчали.
В воскресенье перед тем, как кончались каникулы, мой отец был в настроении, которое посещало его нечасто. Была почти середина дня, но он все сидел на своей кожаной кушетке в камуфляжных боксерах и белой футболке с треугольным вырезом, закинув одну бледную ногу на стеклянный кофейный столик. Его взгляд был прикован к телевизору, где молодой Клинт Иствуд щурил глаза, окруженные мелкими морщинками, на пустынный пейзаж и готовился отбыть в неведомое. Клинт всегда был метким стрелком и никогда не промахивался. Это было видно по его глазам.
Я протиснулся мимо отца, чтобы взять ключи от машины со стола. Хотя мне больше не приходилось работать на мойке, я часто уходил пораньше, чтобы проветрить голову перед службой.
— Он ничего не боится, — сказал отец.
— Что?
— Клинт, — сказал он. — Он выходит прямо на линию огня.
В тюрьме, две недели назад, мой отец проповедовал, как важна смелость. Настоящие мужчины, говорил он, не боятся показать свои чувства. Настоящие мужчины следуют за Иисусом. Когда я сидел рядом с ним, передавая сквозь решетки «M&M’s», я думал: Иисус плакал. Единственный стих, который он не советовал им учить наизусть, хотя он так хорошо подходил к его проповеди. Такой простой, емкий стих, на первый взгляд, но в каждой частичке своей не менее трудный для толкования, чем любой другой.
— Мы должны на этой неделе что-нибудь узнать насчет доктора, — сказал он. — Не беспокойся.
Я направился на кухню, где мама протирала участок плитки у двери.
— Привет, милый, — сказала она. — Проходи.
Я не мог уйти, не спросив ее, что имел в виду отец, говоря о докторе.
— Что мы узнаем, — спросил я, — к концу недели?
Она подняла глаза.
— Доктор Джули на рождественских каникулах даст тебе кое-какие тесты, — сказала она. — Кое-что насчет уровня тестостерона. И тогда мы будем исходить из этого.
Доктор Джули, наш семейный врач, — это была та женщина, которую я посещал последние пять лет. Она всегда знала, как сделать так, чтобы мне было удобно, зачитывая мою карту и небрежно цитируя длинный перечень причин и следствий. Я почувствовал себя лучше, зная, что это «кое-что», по крайней мере, будет исполняться ею.
Тем утром я покинул дом в оцепенении. Я почти не заметил, когда мои родители вошли в церковь. И едва ли слышал хоть слово из проповеди брата Стивенса.
А когда я ехал обратно в колледж, в тот же день, набив желудок жареной картошкой, пюре и подливкой с церковного обеда вскладчину, Озарки с каждой стороны погружались в равнины, и я чуть не упустил рыжеватый отблеск, прочертивший свой путь к шеренге сосен, скользнувший на периферийном зрении, как пятно темного света. Я не старался специально собраться с духом, но это событие так и не повлияло на меня. Всего секунду назад из-за этой лани я мог покатиться кубарем к острой гранитной стене на краю дороги. И все же образ, промелькнув, все еще оставался в моем сознании: лань в нерешительности, одна нога зависла над недобрым асфальтом — она заблудилась, вышла из своей естественной среды и сама испугалась того, куда завели ее ноги.