Я дошел до маленького сада, пиная гравий по пути, и прошел к холодной каменной скамейке. Высокая ограда скрывала меня от внутреннего двора, но прямо над ее голыми ветвями я мог различить шпиль университетской часовни, щедро освещенный со всех сторон тремя прожекторами. Однажды ночью в начале учебного года я поднялся на этот шпиль с группой друзей, среди них были Чарльз и Доминика, среди них был Дэвид. Мы перепрыгнули распорки потолка часовни, большие медные трубы органа, сиявшие в отраженном лунном свете под нами, и прошли вверх по ржавой лестнице, все время пытаясь сдерживать смех. Незадолго до того, как мы дошли до самой вершины, когда мы стояли перед темным лестничным пролетом, открывающимся на узкую террасу вокруг шпиля, старший прижал палец к губам и сказал, что нам надо узнать правду об этом месте. Он сказал нам, что этот колледж был масонским приютом для сирот, который сгорел дотла в начале 1900-х годов, и несколько детей погибли. Трое из этих сгоревших детей, по слухам, каждую ночь стояли у подножия шпиля, держась за руки. Трое детей без имен, со стертыми пламенем чертами.
Эта история добавила еще чуточку адреналина к тому, что мы уже чувствовали, залезая по всем этим ступенькам в темноте, смахивая толстую паутину и держась за руки с теми, кого мы едва знали, но уже называли друзьями, уже доверяя этим друзьям втаскивать нас сквозь провалы, — мысль обо всей этой плоти, покрытой шрамами, обо всех этих одиноких детях, запертых внутри в ловушке, когда некому их оплакать, смешанная с каким-то суеверием, которое только полная темнота еще могла заронить среди сборища таких скептиков-студентов, как мы. Когда мы наконец добрались до вершины, и теплый воздух позднего лета встретил нашу кожу, мы были потрясены, обнаружив только истертый цемент и пыль, и все мы взялись за руки, обступив шпиль кругом, в память об этих детях, чувствуя — должно быть, это ощутили мы все, так же, как я, помню, ощущал теплую ладонь Дэвида, сжатую в моей, — что узы, созданные нами этой ночью, продлятся вечно.
Туман спускался из-за сада на учебные здания, на мальчика-гуманитария, который никогда не переставал учиться, и скамейка, где я сидел, начинала казаться крошечным островком, дрейфующим в море белизны. Гефсиманский сад, подумал я, вспомнив «Страсти». В ночь перед распятием Иисус пытался утешить своих учеников, дать им понять, что вся боль, которую они вскоре вынесут, будет достойна этого, что насилие станет исполнением Его обещаний. Я задавался вопросом, так ли это было для тех сирот. Был ли кто-нибудь рядом, кто утешил бы их, прежде чем огонь начал лизать им руки?
Я обхватил себя руками, сжал ими грудь, как только мог, и это было хорошо — ощущать свои тощие ребра, ощущать холод. Я осознавал, что все это было бы хорошо, если бы только поверить, что в конце концов все это будет иметь смысл. Выпадет снег — хотя бы намек на него — но в итоге он выпадет, даже если в этом сезоне это случится поздно. Снег покроет все, воздвигнет свои странные сады поверх предметов, хранимых в тайне, изваяет из этого мира нечто новое.
В моей тайной жизни терапия обволакивает меня, переливается через меня, пока я не начинаю дышать только ею, пока она не становится для меня воздухом. Прошла всего неделя с моего последнего визита к консультанту, и, может быть, в первый раз за много недель я не думаю о следующем визите. Я нахожусь с семьей. Поздний вечер. Рождество. Огонь трещит в одном углу, огромная елка стоит в другом, разукрашенная гостиная простирается между мной и видом на полузамерзшее озеро, как будто отшлифованное, сверкающее от мигания рождественских гирлянд у далеких соседей.
Темный коридор зияет у моих ног. Мама появляется из кухни, чтобы встать рядом со мной. Я чувствую тепло печи, которое излучает ее кожа с автозагаром, легкий аромат имбирных пряников, что тянется за ней. Она в кашемировом свитере, посередине нарисовано большое лицо снеговика. Его пластиковый нос-морковка царапает мое плечо, когда она оборачивается, чтобы заговорить со мной.
— Как насчет следующей недели? Следующая неделя — это нормально? — спрашивает она. Она не может сдержаться. Визит к доктору на уме у нее, и только у нее, последние несколько недель. Никто другой не хочет говорить об этом, особенно мой отец. Но кто-то же должен удерживать все на местах.
Я смотрю вниз, на ее тапочки. Блестящие, черные, со светлыми пластиковыми каблуками, на них, будто пойманные в ловушку, два одинаковых миниатюрных Санта-Клауса, маленькие кучки снега собрались вокруг их миниатюрных черных сапожек. Каждый раз, когда она идет, Санта-Клаусы идут вместе с ней, каждый сквозь свою метель, загнанный в свою изолированную клетку. Когда мама забирала меня из начальной школы, мои одноклассники делали ставки из-за экстравагантности ее нарядов. Будет ли в этот раз красный бант? Будет ли подходящая к нему сумка в горошек? Они заставляли меня гордиться, эти ставки, но и вселяли стыд, как будто некая часть меня отражалась в ее кричащих нарядах.