— Ты и в самом деле, кажется, немножко отощал, — сказала доктор Джули, скрипнув стулом, чтобы обернуться ко мне.
— Я ем, как всегда, — солгал я. — Просто больше бегаю.
Деревья студенческого городка скользили мимо меня в темноте, один желтый фонарь за другим вел меня к своему узкому кружку света, озеро блестело лунной белизной, ветер бушевал вдали: эта часть была правдой. Я не перестал бегать с тех пор, когда родители сказали мне, что нужно подумать о терапии. Ложь о том, что я ем, однако, была бессмысленной, судя по тому, как на мне висела одежда, как хлопчатобумажный свитер касался моей кожи только в районе ключиц, плеч и по всей длине моих тощих рук. Я не ел, и это было очевидно каждому в комнате, это можно было измерить невооруженным глазом, так же легко, как проверить рефлексы ударом молотка по колену, хотя доктор Джули явно избегала подобных формальностей, переходя прямо к сердцевине болезни.
— Мне тревожно, — сказала мама. — С него уже вся одежда сваливается.
Часто это ощущалось как маленькая победа — знать, что еще одна точка соприкосновения больше не держит меня. Я контролировал скорость потери веса, и казалось, что это хорошо: не только ощущать, как прошлое покидает мое тело — весь этот жир, словно годовые кольца на дереве, теперь сужается, исчезает — но и видеть потрясение на лицах людей, не узнающих тебя с первого взгляда, и удивленный повторный взгляд. Я уже был другим.
— Я думаю, он пытается мучить себя, — сказала мама, оборачиваясь ко мне лицом, ее высокие каблуки щелкнули по плитке. Я вспомнил плеть, падавшую на спину Христа, исполосованную кровавыми лентами. Нет, это было не мучение. Это было самообладание. Когда доктор Джули поможет мне увеличить уровень тестостерона, я добьюсь еще большего самообладания. — Милый, я думаю, ты пытаешься мучить себя.
— Я могу представить, что происходит, Гаррард, — заговорила доктор Джули, произнося мое имя так, будто что-то хрупкое попало в хватку ее слегка ковбойского говора. И это действительно было нечто хрупкое. Часть семейной истории, гордившейся мужчинами, которые наследовали это имя, оно передавалось от прапрадеда к прадеду, к деду и, наконец, ко мне. Мама, и доктор Джули, и я знали, что, если я завалю тест на мужественность, то, может быть, никогда не добавлю еще одного тезку в нашу семейную цепочку. Вместо этого мое имя будет ассоциироваться с той минутой, когда наша семья развалится, с большим пустым местом под тем участком, где я появился в родословном древе.
— Ты слышал нас? — спросила доктор Джули. — Мы думаем, будет лучше, если я поговорю с тобой наедине.
Мама с шорохом вышла из комнаты. Дверь закрывалась. Размытые огни сияли на плитке, вновь появляясь яркими кольцами.
— Ну вот, — сказала доктор Джули, комната вдруг показалась слишком тихой для ее громкого голоса. Все это, вероятно, было в новинку и для нее. Открытый разговор о таких вещах, как сексуальность, был неведом большинству таких арканзасских городков, и, как я подозревал, даже — нет, особенно — в медицинских кругах. Мысль о том, что грех имеет биологическую основу, шокировала бы большинство людей в нашем приходе, но именно это начали подозревать многие церкви, когда стали набивать свои фойе брошюрами из «Любви в действии». Большинство людей просто не читали эти брошюры, проходя мимо пластиковых карманов, не бросив туда ни одного взгляда.
Я поднял глаза от плитки и увидел доктора Джули всего в нескольких дюймах от меня, на ее лице была подлинная забота.
— Послушай, — заговорила доктор Джули, — я знаю, что это такое — мучить себя. Я сама этим занималась.
— Я занимаюсь вовсе не этим, — солгал я.
— Нет, этим, — продолжала она, скрестив руки на груди. — И это хорошо, пока это всего лишь этап на пути. У меня всегда были проблемы с весом, и, пока мне не сделали ушивание желудка, я позволяла себе лишнее. Если бы я думала, что это только из-за веса, я бы просто время от времени проверяла твой вес и делала кое-какие исследования. Но это же не только из-за веса, правда?
Мне не хотелось отвечать на ее риторический вопрос, так что я молчал.
— Нет, это из-за сексуальности. И то, о чем тревожится твоя мама, — как это повлияет на твое будущее. Ты уже растрачиваешь себя. Представь, что будет с тобой, когда об этом узнают и другие люди. Итак, у меня к тебе вопрос: ты хочешь измениться? Потому что я знаю множество людей, которые приняли в себе эту часть, и им удалось сделать свою жизнь хорошей. Это трудно, но они справились. Вокруг них ходят сплетни, о них говорят, едва они повернутся спиной, они теряют возможность устроиться на работу из-за личной мести, но они справились. Хочешь ли ты этого?