В воскресенье вечером я снова выскользнул из отеля после полуночи, чтобы пробежаться по пригородным улицам. Я бежал так далеко и упорно, что начал терять счет времени, и в этом безвременье глядел, как луна скользила по ночному небу. Я представлял, каким маленьким, должно быть, выгляжу сверху. Бог — мучитель, решил я, то и дело задирает маленьких. Почему Он сделал это с нами, с нашей семьей?
— На хрен Бога, — сказал я луне, снова почти ожидая, что меня ударит непостижимая молния. Когда ничего не произошло, я повторил проклятие, с каждым разом громче, слова отдавались эхом по пустым окрестностям. — На хрен Бога, на хрен Бога, на хрен Бога.
Я вернулся в комнату отеля и сложился пополам рядом со своей кроватью, меня чуть не стошнило от усталости и страха. Кто я такой? Кто этот человек, что проклинает Бога? И еще не легче — кто такой Бог? Покинул ли Он меня или изначально никогда не существовал?
Когда я сидел там, стараясь замедлить дыхание, я решил, что с помощью притворства пройду эту вторую неделю, стисну зубы и буду делать вид, что все прекрасно. Терапия превращала меня в человека, которого я не узнавал, и мне нужно было покинуть это место с относительно нетронутым сердцем. Логотип ЛВД, вырез в виде сердца, каждый день торчал передо мной в рабочей тетради угрожающим обрезанием, и меня беспокоило, что по ту сторону операции — только Т. со своей кучей кардиганов.
Одно было ясно: я не хотел действовать слишком быстро, тревожить персонал ЛВД своими намерениями. Я знал, что они немедленно сообщат моим родителям, и тогда моих родителей вынудят предложить, чтобы я остался дольше, на трехмесячную программу, потом на год, потом на два года — пока я не передвинусь на место своих консультантов, зажатый в цикл прогресса и регресса, так и не зная, кто я на самом деле. Белобрысый парень по-своему уже предупредил меня об этом. Роясь в списке контактов моего мобильника на следующее утро, он резко поднял глаза и сказал: «Надеюсь, это ты серьезно насчет срока своего пребывания. Здесь думают, что, может быть, ты это не серьезно». Я не мог сказать, заметил ли он номер «Марк, ванная», сможет ли он потом использовать эту информацию как свидетельство против меня, но, казалось, это не имело значения. Послание было ясным: самое важное — чтобы все выглядело в точности так, как неделю назад.
И, когда Смид привел нас перед ланчем на сессию «Власть и доверие», когда он начал говорить о зле и иллюзиях самодостаточности, а солнце подсвечивало ореолом его седеющие светлые волосы, я кивал вместе с остальными, улыбался, изображал на лице заботу, изображал лицо человека, внимающего словам великого вождя. Когда мне дали задание, я открыл рабочую тетрадь на странице 33 и прочел слова, которые читал вслух Смид: «Мы изо всех сил стараемся прийти к заключению, что самодостаточность обеспечит нас безопасностью и комфортом, по которым мы тоскуем. Мы начинаем искать способ избежать нашей боли или притупить ее». Я делал вид, что самодостаточность ведет только в тупик, что я отдал свою жизнь во власть консультантов и в широком смысле — во власть Бога, который отказывался отвечать на мои молитвы с тех пор, как я пришел в учреждение. Я делал вид, что не доверяю себе, все время при этом думая «на хрен Бога», повторяя в голове проклятие в те минуты, когда слова Смида, казалось, снова могли затащить меня в то отвращение к себе, которого я едва избежал на церемонии рукоположения. Я разыгрывал из себя преданного сподвижника, но не без щепотки сопротивления. Вдохновение я брал из детских воспоминаний, и все же никогда не принимал отвращение к себе, которые выкапывал из них, за что-то подлинное. Я не мог забыть любовь, которую чувствовал, исходившую откуда-то глубоко из груди, когда я стоял на сцене святилища со своей семьей.
— Мы учимся манипулировать, — добавил Смид. — Учимся быть соблазнительными, намеренно неясными в мотивах своих отношений, чтобы это стало самозащитой.
Я поднял глаза от рабочей тетради. Слова не казались такими голыми, такими пресными, когда он их говорил.
Легче лгать, если веришь этой лжи.
— Сколько же тут всего, — сказала мама этим вечером, закрывая за собой фанерную дверь. Она зашла в ту часть комнаты, где я каждую ночь спал на раскладушке. Прежде чем щель между комнатами закрылась, я поймал краем глаза вид ее смятой постели. Это было редкостью для моей матери — оставить постель, не заправив, и оттуда, где я сидел, видно было, что она не попыталась даже подоткнуть в уголки кровати вздувающиеся края белых простыней.