Я сидел в углу комнаты, пытаясь придумать еще одно прегрешение для своей Моральной Инвентаризации. Час уже был поздний, но я хотел закончить домашнюю работу, прежде чем мы заказали бы ужин, и, хотя все еще было мучительно прямо смотреть на каждый из моих грехов, я начинал находить удовольствие в самом процессе написания, в том, чтобы записывать все от руки. Мой почерк завивался арабесками, почти ныряя за края страниц. Я старался сделать каждую строчку идеальной. Глядя на желтую страницу блокнота, я мог прищуриться, пока слова не расплывались в единый орнамент свинцового цвета. Стандартные фразы ЛВД: «мы находимся под влиянием греховной системы мира, нашей греховной плоти и манипуляций Сатаны» — становились упражнением в том, чтобы завернуть каждую из моих покатых «в» под предшествующие буквы.
Мама сидела на кровати, сложив руки на коленях, кивая в такт какому-то неслышному внутреннему монологу. Подводка, когда-то окружавшая ее глаза, будто сурьма, теперь превратилась в тонкую линию, и волосы больше не завивались жизнерадостными кудряшками. Локоны были дряблыми и вяло висели над ее плечами. Она больше не ходила в солярий в те долгие дни, когда ждала меня из учреждения, но ее кожа была все еще темнее обычного, будто она уснула где-то в поле и добрела до цивилизованного мира, даже не позаботившись о том, чтобы посмотреть в зеркало. Она выглядела по меньшей мере лет на десять старше, чем когда мы впервые приехали в Мемфис.
— Твой папа спросил, как у нас дела, — сказала она. Я видел, что она сжимала розовый мобильник в руке; должно быть, она говорила с отцом в той комнате. — Я сказала ему, что все в порядке.
— Угу.
— У нас еще несколько дней, — сказала она, проверяя телефон, белый экран засветился в ее ладони. Хотя она не сказала этого, я знал, как завершить фразу: до твоего исцеления.
Я постучал механическим карандашом по желтой странице. Я был на полпути к пункту назначения, но ничего нового не ожидалось. Я пытался выискать в памяти сексуальную фантазию подлиннее, чтобы заполнить целую страницу, но большинство их уже истощилось, и то, что осталось, казалось слишком мелким, чтобы отмечать. Мой взгляд, который в старшей школе много раз следил за изгибом ноги какого-нибудь мальчика, пока темная внутренняя сторона его спортивных шорт не поглощала тайну. Реклама нижнего белья, мимо которой я проходил в отделе одежды магазина «Walmart», притворяясь, что питаю лишь небрежный интерес к покрою и посадке трусов-боксеров, сжимая ткань поверх брюшного пресса позирующей модели, будто испытывая прочность материала. С этой проблемой я рад был бы встать лицом к лицу — будучи относительно свободным от греха — но это все еще было проблемой. Я признался в этом Дж. еще сегодня утром, считая, что он провел больше месяцев в ЛВД и может что-нибудь посоветовать, и Дж. признался, что теперь он выдумывал почти все свои рассказы.
— У меня они кончились за первую неделю, пока я здесь был, — сказал он. Мы были одни во внутреннем дворе, некому было нас услышать. — И я решил, что новые попытаюсь выдумывать.
Остальные пациенты сгрудились рядом с кухней, поближе к кондиционеру. Я уже чувствовал, как капли пота формируются на лбу, солнце обжигает волосы.
— Правда?
Почти всегда разговор с Дж. ограничивался односложными словами. Я чувствовал себя глупым, стоя рядом с его умом, с его болью. Было то, что я не мог сказать, но хотел, чтобы он знал обо мне. Что при других обстоятельствах я мог бы быть по-настоящему умным. Что я читаю хорошую литературу. Что я собираюсь однажды стать писателем. Но я никогда не знал, как вставить это в беседу, чтобы не показаться неловким и эгоистичным.
— Если я буду раскаиваться в грехах, которые даже не совершил, — сказал Дж., закладывая длинную прядь за ухо, — думаю, что Бог сможет пропихнуть меня аж на Пятую Ступень.
По словам Дж., до Пятой Ступени было бесконечно далеко. И Пятая Ступень была все еще в семи кругах от финиша. В промежутке между его текущей ступенью, Четвертой — сделать глубокую и бесстрашную моральную инвентаризацию самого себя, и Пятой — признать перед Отцом нашим небесным, перед собой и перед другими человеческими существами точную природу наших прегрешений — лежала бездна, адский огонь. Одно дело — признать приблизительную природу наших прегрешений, но точную? Мы едва понимали собственные греховные побуждения. Даже если бы я на этой точке решился до конца искать исцеления и с тем же настроем начал проходить Первую Ступень, объяснить эти побуждения другому человеку во всех подробностях казалось почти невозможным. Даже Смид никогда не заявлял, что прошел все ступени, не запинаясь то здесь, то там.