— Большинство из нас учится прощать себя за отступления, — сказал Дж., касаясь моего плеча, когда оборачивался, чтобы оглянуться на нашу группу, его прикосновение, внезапный толчок, оставило металлический вкус у меня под языком. — Это все еще этап на пути. Мы признаем это, забываем и двигаемся к следующей ступени.
Я мог уже представить отвращение во взглядах персонала, когда скажу: «У меня была фантазия», и когда один из них скажет: «Вы можете объяснить ситуацию, не описывая слишком много греховных подробностей?» Во время сеанса терапии один на один с Косби было бы даже хуже. Меня попросили бы описать контуры моей фантазии, способы, которыми эта фантазия удерживает меня в тисках Сатаны, отвращение, которое я теперь питаю к ней, и лицо Косби дергалось бы от гадливости, которой я должен был бы подражать, если хотел убедить его в своем продвижении.
Я перечел образец МИ в рабочей тетради рядом со мной в поисках вдохновения.
«Мне не нужен секс или что-то другое, чтобы использовать как лечение, хотя я все еще иногда желаю этого. Мне есть что сказать, и я решил поделиться этим в рамках приличия. Я обладаю достоинством. Я умен, не лишен чувства юмора, заботлив и силен. Я мужчина».
Мы с мамой помолчали несколько минут, карандаш нависал над страницей. «Мужчина». Это слово казалось таким жадным, оно сидело в конце строки, суммируя все, что было написано до него. Но разве не это было конечной целью? Мужчина — значит сильный. Мужчина — значит натурал. Если бы мы только могли постигнуть суть того, что значит быть мужчиной, тогда могли бы постигнуть и остальное. Я вырвал исписанную страницу, скатал в шарик и выбросил в мусорную корзину. Слишком женоподобно. Лучшее, что я мог сделать в этом случае — переписать все неряшливым почерком, заставить себя быть как можно большим мужчиной на бумаге и в жизни. Я начал новую страницу. Предложения стали короче, глаголы прямолинейнее. Прежде чем мои консультанты забрали у меня блокнот, я производил на свет дурные подражания Фолкнеру; теперь я пытался имитировать Чехова, Хемингуэя, Карвера. Я писал о своих фантазиях с такой холодностью, о которой раньше и не знал, что она возможна.
«Когда я впервые встретил его, у меня были нечистые помыслы. Он был привлекателен для меня. Он был видением мужественности, которой я жаждал, потому что в юности мне было отказано в ней. Я злился на себя за то, что он мне нравится. Я знал, что был неправ. Я знал, что мне нужно было просить о помощи Бога».
Я даже не знал, кто был этим придуманным человеком. Им мог быть любой парень, в которого я когда-либо влюблялся. Это мог быть Дж. Я добавил еще несколько инвентарных подробностей, чтобы никто в нашей группе действительно не подумал, что это Дж.: «Он был значительно старше. Он водил пикап. Он курил сигареты «Мальборо».
Я был очень осторожен этим утром, дистанцируясь от Дж, чтобы убедиться, что никто не заметил, как растет моя привязанность к нему. Мы стояли во внутреннем дворе во время перемены, только мы двое, горячее солнце лежало у нас на плечах, и я постарался, чтобы между нами пролегла обширная полоса бетона. Когда Дж. сказал: «Нам вообще-то не положено стоять тут в одиночестве», — я согласился с ним, без колебаний подошел к двери, и отодвинул ее, и поставил между нами стеклянную раму. Правило номер два: если сомневаешься — не делай.
Я поднял глаза, остатки образов слов, написанных в рабочей тетради, плыли красным баннером сквозь темную комнату, мамино лицо было наполовину скрыто в тени. Через несколько секунд я наконец нарушил молчание. Я хотел впустить ее в терапевтический жаргон, проверить его на ней и посмотреть, какова будет ее реакция.
— Папа был когда-нибудь алкоголиком? — спросил я.
Мы глядели на отражения друг друга сквозь теневой мир пустого телеэкрана, где расстояние между нами было еще больше.
— Почему ты меня об этом спрашиваешь? — сказала она.
— Это для проекта, — сказал я. — Генограмма. Грехи отцов. Я хочу убедиться, что заполнил все правильно.
Снова эта минута скользнула в тишину. Я думал, что, может быть, нас снесет в этот темный мир теней, и мы никогда не заговорим снова.