Мы с мамой начали читать книгу Джонсон сразу после каникул Дня Благодарения, примерно в то же время, когда вместе начали читать «Портрет Дориана Грея», и ни одну из этих книг не дочитали до конца. Сейчас был март, всего два месяца до того, как я стал посещать ЛВД, и казалось, будто в наших жизнях ничто не останется завершенным, пока мы не узнаем точно, сможет ли экс-гей терапия действительно изменить меня. Мы ставили весь мир на паузу, оставляя все незаконченным до лета.
Книга Джонсон ходила в экс-гей кругах, обычно в семьях христиан-фундаменталистов, которые недавно открыли, что их ребенок — гей, и эту книгу продвигали как историю исцеления. Джонсон героически, с высоко поднятой головой приняла несчастье своего сына, отказываясь отступать, пока он не признал, что это грех. Ни одна мать больше не должна проходить через это, подразумевала ее книга. Ни одна мать не должна чувствовать ту боль, которую чувствовала она.
— Мне не удалось далеко продвинуться, — призналась мама по телефону. Я подошел к дивану в углу пустого холла общежития и сел, глядя на осыпавшуюся белую штукатурку на стене. Я говорил по городскому телефону, зажав желтый аппарат между коленями. Как обычно, я не обращал внимания на домашнее задание. Что толку было учиться, если я даже не мог представить, как повернется моя жизнь? Может быть, у меня не будет никакой профессии, если я не изменю то, что представляю собой. Мои родители, конечно же, не станут платить за мое образование, и, насколько я знал, работодатели не нанимают геев.
— Угу, — сказал я. — Мне тоже.
Последовала долгая пауза. Бриз, заполненный статическим электричеством, проходил сквозь линию. Как часто бывало, я представлял виртуальное пространство между нами пустынным пейзажем, где единственный черный провод вьется длинной буквой S вдоль блистающего песка. Это было что-то вроде умственного тика, один из дюжин вариантов, к которым я обращался в те минуты, когда мне хотелось, чтобы положение дел стало не таким пугающим. Иногда, чтобы ночью успокоить свой ум, я представлял, что мой матрас быстро падает в невидимый люк лифта, защищенный даже в момент падения.
— Нам придется ответить еще на несколько вопросов, — наконец сказала мама. Поскольку предполагалось, что я буду передавать дополнительные сочинения в электронном виде, она решила заполнить первичную анкету ЛВД за меня, а не отправлять мне по электронной почте. В последние несколько месяцев я стал приходить домой не так часто, заявляя, что у меня слишком много домашних заданий, хотя настоящей причиной скорее было то, что с приближением ЛВД у нас в семье мало о чем можно было говорить без неловкости. Все это могло пройти быстрее, если бы мама помогла мне заполнить формы. Она получила несколько дополнительных вопросов по почте, и мы теперь были на последней стадии анкеты. Этот процесс казался бесконечным; теперь от нас требовалось прикрепить к анкете мое недавнее фото вместе с переводом на восемьдесят долларов.
Я прижал желтую трубку к шее. Мама сделала резкий вдох.
— Тут спрашивают, был ли у тебя когда-нибудь с другими людьми какой-либо физический контакт.
— Нет, — быстро сказал я. Конечно, был Брэд, парень, состоявший во всех спортивных командах, с которым я баловался в первых классах старшей школы, но я не собирался произносить слова «взаимная мастурбация» перед своей матерью, и терапевт, с которым я говорил во время каникул Дня Благодарения и рождественских каникул, вряд ли делал записи во время моих сеансов, поэтому я решил: есть неплохие шансы, что в ЛВД не узнают про Брэда. Я подумал о Хлое. Мы почти не целовались, и даже когда целовались, в этом было слишком много неловкости, чтобы долго поддерживать контакт. Я помнил слишком сладкий вкус у нее во рту, «Doublemint» с сахаром, припрятанный в складках ее языка, дрожь страха, проходившую сквозь мою грудь каждый раз, когда мой язык встречался с дугой ее брекетов. Почему это не считалось грехом — так безобразно относиться к такой милой девушке?
Я был рад, что мама не спросила о желании физического контакта с другими людьми. Недавно я посетил выставку работ студента с курса живописи, старшекурсника по имени Калеб, высокого задумчивого типа в джинсах, заляпанных краской, которые очерчивали его задницу так идеально, что я не мог не обращать внимания. Глядя, как он описывал круги по галерее, я держал в руке запретный бокал шампанского и думал о том, что хотел бы с ним сделать. Я шагнул ближе к одной из его картин и представил, как движется кисть в его проворных пальцах, как эти пальцы стирают лишнюю краску ножом с палитры и размазывают ее по рваным джинсам, как эти джинсы лежат рядом с его кроватью, когда он соскальзывает на простыни, заляпанные краской. Когда его круги привели ко мне, я сказал какую-то глупость о сочных красках, которые он использует.