— Спасибо, — сказал он с улыбкой. — Тебе не помешал бы еще бокал шампанского.
— И так хорошо.
Мы стояли перед картиной, названной «Эдипов комплекс Иисуса». Как все его картины, она была драматическим автопортретом, где Калеб был распятым Иисусом, а Мария, похожая на Тори Эймос, держала нож рядом с уже кровоточившим боком Иисуса. Я понятия не имел, о чем его картины на самом деле, но все они казались в высшей степени богохульными, как будто простого взгляда на них было достаточно, чтобы послать тебя в огонь.
— У меня в комнате есть личная бутылка шампанского, — сказал Калеб. — Мы можем достать ее, если хочешь.
Я не ответил ему, только прошел дальше, к следующей картине, и притворился, что заинтересован сверх меры, но я размышлял о том, что он на самом деле подразумевал своим предложением.
— Как часто ты вступаешь или вступал в половой грех с другим человеком? — спросила мама.
Когда я не ответил сразу, она добавила:
— Здесь квадратики, где нужно ставить галочки. Каждый день, раз в неделю, раз в месяц, реже. Если реже, нужно объяснить.
— Реже, — сказал я. Я пытался найти узор в осыпавшейся штукатурке, но все, что я видел — отдельные хлопья, не имевшие никакого смысла. — Можно сказать, никогда.
— Ладно, — сказала мама, напряжение на миг покинуло ее голос.
Почему, по крайней мере, они не могли раскрасить стены? Казалось, это огромное упущение — оставлять стены такими некрасивыми. Это побуждает к некрасивым мыслям, и эти некрасивые мысли неизбежно просачиваются во все, что ты можешь совершить в этом холле.
— Тут написано: «Я вовлекался в следующие действия», — продолжала она, — и еще квадратики. Прочитать тебе все?
— Давай.
Трубка рядом с ухом была горячей. Я держал ее на отлете, когда она зачитывала список, но слышал слова, какими бы ни были они металлическими, слова, которые я никогда не слышал от своей матери раньше и никогда не слышал от нее с этих пор: «Порнография, навязчивая мастурбация, вуайеризм, взаимная мастурбация, разнополый секс, однополый секс», — каждое слово громко заявляло о себе в этой маленькой комнате, так что после нескольких слов я начал прикрывать трубку рукой, опасаясь, что Чарльз или Доминика, сидевшие в это время у меня в спальне, могли услышать: «эксгибиционизм, садомазохизм, скотоложество, проституция, педофилия, мужские или мальчишеские наряды, имперсонация или переодевание, секс по телефону, анонимный секс или другое».
Итак, вот оно, доказательство, что я не лучше Дэвида, что я тоже могу соблазнить ребенка или начать заниматься сексом с животными. Слышать, как моя мать произносит эти слова, одно за другим и все сразу, слышать в ее голосе страх и ожидание, когда она говорит их, предчувствие какого-нибудь ужасного открытия — это было слишком. И, хотя какая-то часть в нас знала, что весь этот список — вранье, что в этом есть что-то ужасно неправильное — сгруппировать все эти поступки под одним общим знаменателем, мы не могли сражаться против этого. Мы не знали, с чего и начать, чтобы распутать эту мешанину грехов.
Прошел апрель, я тихо отпраздновал свой девятнадцатый день рождения в мексиканском ресторане с Чарльзом, Доминикой и еще несколькими друзьями, и вот уже был май, учебный год подходил к концу, а нам оставалось меньше месяца до того, как я получил бы предписание посещать «Любовь в действии».
— Почему Дориан так обошелся с Сибилой? — спросила мама однажды вечером по телефону, голос ее был далеким. — Я не понимаю.
Я держал желтый телефон в одной руке и стоял у окна в холле общежития, глядя, горит ли свет у Калеба, провод тянулся через комнату. Мой «Портрет Дориана Грея» лежал позади, на кровати. Мы с мамой уже забросили попытки дочитать «Куда идти матери за смирением?» Барбары Джонсон. Анкета была заполнена, я был принят, и все, что оставалось — еще несколько обследований. Мы с мамой делали все, что могли, чтобы избежать разговоров об этом.
— Дориана волновало только ее искусство, — сказал я. — Она не была интересна ему как личность.
— Но она была такая милая.
— Да, наверное. И все же, я так думаю, она бывала иногда скучноватой.
— Это неважно. Важно только, чтобы человек был хороший.
В эту минуту казалось, что мы оба можем продолжать в том же духе вечно, жить только литературой и друг другом. В эту минуту казалось, что быть хорошим человеком — все, что для этого нужно. Но любовь всегда развивалась, всегда толкала нас вперед — всегда пребывала в действии — и у нас часто не было выбора, только подчиниться и идти туда, куда она вела нас.