Они легли.
Виолетта положила голову ему на плечо.
— Расскажи мне о своём отце, — сказала она.
— Зачем?
— Хочу понять, как можно прощать.
— Я не простил.
— Но ты с ним живёшь.
— Это не прощение. Это семья.
— Одно и то же?
— Нет. Прощение — это когда забываешь. Семья — когда помнишь, но остаёшься.
— А ты останешься?
— Я уже остался.
Она закрыла глаза.
И уснула.
Микеле смотрел на неё.
На её спокойное лицо.
На её губы — приоткрытые, влажные.
На её руки — которые сжимали его даже во сне.
— Завтра ты встретишься с прошлым, — прошептал он.
Она не проснулась.
Но её руки сжались крепче.
Он закрыл глаза.
И заснул.
Глава 44
Клиника стояла на окраине Палермо, среди старых олив и заброшенных вилл. Белое здание с синими ставнями, с решётками на окнах, с запахом антисептика, который чувствовался ещё на улице. Виолетта сжимала руку Микеле так сильно, что он почувствовал, как её ногти впиваются в кожу.
— Ты можешь не заходить, — сказал он.
— Могу. Но я зайду.
— Я рядом.
— Знаю.
Она посмотрела на здание. Вдохнула. Выдохнула. Сделала шаг.
Внутри было тихо. Белые стены, белые полы, белые халаты. Медсёстры смотрели на них с любопытством — или с узнаванием. Корлеоне в Палермо знали все.
— Виолетта? — спросила медсестра.
— Да.
— Ваш отец в сто двадцать второй. Второй этаж, третья дверь справа.
— Спасибо.
— Не за что.
Они поднялись по лестнице. Микеле считал ступени. Двадцать три. Виолетта считала удары сердца. Сто двадцать два — номер палаты. Номер её отца. Номер человека, которого она хотела забыть.
Она остановилась перед дверью.
— Я не могу, — сказала она.
— Можешь.
— Нет.
— Я с тобой.
Она смотрела на дверь. На табличку с номером. На ручку — старую, медную, с потёртостями.
— Он избивал меня, — сказала она. — С детства. Каждый день. За то, что я плохо ела. За то, что громко дышала. За то, что вообще существовала.
— Я знаю.
— Он продал меня. В бордель. Когда мне было тринадцать.
— Я знаю.
— Он сказал, что я ничего не стою.
— Он ошибался.
— А если он скажет это снова?
— Тогда я убью его.
Она посмотрела на него.
— Ты не убиваешь стариков.
— Убью.
— Даже больных?
— Даже мёртвых.
Она усмехнулась. Открыла дверь.
Палата была маленькой. Окно зашторено, свет тусклый, запах лекарств и старости. На кровати лежал мужчина. Худой, лысый, с трубками в носу и капельницей в руке. Он спал — или притворялся, что спит.
Виолетта подошла к кровати. Села на стул.
— Здравствуй, папа, — сказала она.
Мужчина открыл глаза.
Они были мутными, жёлтыми, с красными прожилками. Он смотрел на неё долго, как будто не узнавал. Потом его губы дрогнули.
— Виолетта, — сказал он.
— Ты хотел меня видеть.
— Да.
— Зачем?
— Попрощаться.
— Прощай.
Она встала.
— Подожди, — сказал он.
Она остановилась.
— Я хочу попросить прощения, — сказал он.
— Не надо.
— Я знаю, что не заслужил.
— Не заслужил.
— Но я прошу.
— Нет.
Она села обратно.
— Зачем ты пришла? — спросил он.
— Не знаю.
— Врёшь.
Она посмотрела на него.
— Я пришла, чтобы ты знал: я жива, — сказала она. — Не благодаря тебе. Вопреки.
— Я знаю.
— Ты сделал мне больно.
— Знаю.
— Ты продал меня.
— Знаю.
— Ты не отец. Ты монстр.
Он смотрел на неё. Его глаза наполнились слезами.
— Я знаю, — сказал он.
— И ты просишь прощения?
— Нет. Я прошу, чтобы ты не ненавидела меня.
— Слишком поздно.
— Знаю.
Она встала.
— Я пришла, — сказала она. — Я сказала, что хотела. Я ухожу.
— Виолетта.
Она обернулась.
— Ты похожа на мать, — сказал он.
— Знаю.
— Она любила тебя.
— Недостаточно.
— Любила. Но была слабой.
— А я сильная.
— Я вижу.
Она вышла.
Не оглядываясь.
Микеле ждал в коридоре.
— Ты жива, — сказал он.
— Да.
— Ты плакала?
— Нет.
— Глаза красные.
— Это пыль.
— В больнице нет пыли.
— Значит, аллергия.
Он обнял её.
— Пойдём домой, — сказал он.
— Пойдём.
Они шли к машине. Виолетта молчала. Микеле молчал.
— Ты не спросишь, что он сказал? — сказала она.
— Не надо.
— Почему?
— Ты сама скажешь, когда будешь готова.