— Иди сюда, — сказала она.
— Я не умею плавать.
— Что?
— Я не умею плавать. Никогда не учился.
Она вышла из воды. Подошла к нему.
— Я научу, — сказала она.
— Зачем?
— Чтобы ты не боялся.
— Я не боюсь.
— Врёшь.
— Да. — Он взял её за руку. — Боюсь.
— Чего?
— Воды. Того, что под водой.
— Там ничего нет.
— Там смерть.
Она посмотрела на него.
— Ты видел смерть. Ты убивал смерть. Ты не боишься её.
— Я боюсь её. Поэтому я убиваю.
Она взяла его лицо в ладони.
— Сейчас нет смерти. Есть только море. И я. И ты.
— Этого достаточно?
— Этого достаточно.
Она повела его в воду.
Медленно. Шаг за шагом.
Микеле чувствовал, как вода поднимается выше колен, выше пояса, выше груди.
— Дыши, — сказала Виолетта. — Просто дыши.
Он дышал.
Вода была тёплой. Спокойной. Живой.
— Ложись на спину, — сказала она.
— Я утону.
— Не утонешь. Я держу.
Он лёг.
Вода подхватила его. Понесла.
Виолетта держала его за руку.
— Закрой глаза, — сказала она.
Он закрыл.
— Что ты чувствуешь?
— Покой.
— Это хорошо?
— Это странно.
— Привыкнешь.
Она отпустила его руку.
Микеле открыл глаза. Он плыл. Сам. Без неё.
— Я плыву, — сказал он.
— Да.
— Сам.
— Да.
Он улыбнулся.
Впервые в жизни — на воде.
Впервые в жизни — без страха.
Вечером они сидели на веранде, пили вино и смотрели на закат.
Солнце садилось в море, окрашивая небо в кроваво-красный цвет.
— Это лучший день в моей жизни, — сказала Виолетта.
— Правда?
— Правда.
— А завтра?
— Завтра будет лучше.
Он взял её за руку.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я знаю.
— Ты тоже скажи.
— Я люблю тебя, Микеле.
Она поцеловала его.
— Пойдём в дом, — сказала она.
— Зачем?
— Я хочу тебя.
— Сейчас?
— Сейчас.
Он взял её на руки. Отнёс в дом.
Глава 55
В доме было темно. Только луна светила в окно, серебрила пол, делала тени длинными и причудливыми. Где-то внизу, за стеной, шумело море — ритмично, успокаивающе, бесконечно.
Микеле закрыл дверь ногой. Не отпуская Виолетту, прислонил её к стене. Стена была холодной — она вздрогнула, её соски затвердели от холода — или от желания.
— Холодно, — сказала она.
— Я согрею.
Он поцеловал её. Не спеша. Губы скользнули по её губам, по щеке, по шее. Она выгнулась, подставляясь. Он чувствовал, как бьётся её пульс — быстро, сильно.
— Ты пахнешь морем, — сказал он.
— А ты — свободой.
— Это хорошо?
— Это идеально.
Он подхватил её на руки. Отнёс на кровать. Опустил на простыни. Простыни были холодными — она снова вздрогнула.
— Холодно, — повторила она.
— Сейчас согрею.
Он лёг рядом. Обнял. Прижался всем телом. Его грудь прижалась к её груди. Его бёдра — к её бёдрам. Его член — к её животу.
— Ты дрожишь, — сказал он.
— Не от холода.
— А от чего?
— От тебя.
Она повернулась к нему. Посмотрела в глаза. В лунном свете его лицо казалось чужим — не мальчиком, не мужчиной. Кем-то между. Тем, кто нашёл себя.
— Раздевайся, — сказала она.
— Ты командуешь мной?
— Сегодня — да.
— Почему?
— Потому что я хочу на тебя смотреть.
Он разделся. Не спеша. Сначала рубашка — пуговица за пуговицей. Ткань скользнула с плеч, упала на пол. Потом ремень — пряжка звякнула. Потом штаны — он стянул их вместе с трусами, остался голым.
Она смотрела. На его плечи — широкие, сильные. На его грудь — гладкую, без шрамов, с редкими волосками. На его руки — которые держали нож и пистолет, но умели быть нежными. На его член — уже твёрдый, пульсирующий, готовый.
— Ты красивый, — сказала она.
— Я урод.
— Ты красивый. Потому что ты мой.
Она села. Сняла платье. Медленно, намеренно медленно. Ткань скользнула по плечам, по груди, по бёдрам. Осталась в белье — белом, простом. Не кружевном. Не дорогом. Обычном.
— Красивое, — сказал он.
— Это не для тебя.
— Теперь — для меня.
Он снял лифчик. Одним движением. Её грудь открылась — маленькая, с тёмными сосками, которые затвердели от воздуха. Или от его взгляда.
Он провёл большими пальцами по соскам. Она вздохнула.
— Тише, — сказал он.
— Не могу.
— Можешь.
Он снял трусы. Медленно, нарочито медленно. Белая ткань скользила по бёдрам, по коленям, по икрам.
Она лежала перед ним голая. Луна освещала её кожу, делала её серебряной.