В следующий четверг Никасио снова встретил Ричи на кладбище. И даже увидел, как тот ставит букетик свежих цветов в вазочку, укрепленную на ячейке Нуко. Наверное, подумал Никасио, Ричи – друг Хосе Мигеля, чем и объясняются его визиты сюда. Наверное, Ричи – просто хороший человек и таким образом выражает свое сочувствие чужому горю. Старик хотел было расспросить Ричи, да вот только зачем? Каждый имеет право проявлять чувства, как считает нужным. Поэтому, вместо того чтобы подойти к Ричи и прервать его раздумья или, кто знает, молитвы, Никасио решил немного понаблюдать за ним, оставаясь незамеченным. Парень положил цветы, достал сигарету и, спокойно куря, пробежал взглядом по рядам ячеек. Но вдруг повернул голову и заметил Никасио, стоявшего за большим надгробным камнем, хотя старик и попытался поскорее спрятаться. Ричи тотчас заспешил к выходу.
В следующие месяцы Никасио два или три раза столкнулся с механиком на улицах Ортуэльи, но на кладбище больше ни разу не видел. Этот парень непонятно почему был ему неприятен, до такой степени неприятен, что Никасио при встречах старательно отводил глаза, лишь бы с ним не здороваться. А однажды даже подумал: не тянет ли этого Ричи к колумбарию с детскими захоронениями из-за каких-нибудь преступных или нездоровых наклонностей? Известно ведь, что в нашем мире каких только людей не бывает.
Лишь однажды, через два дня после несчастья, Мариахе и Хосе Мигель решились (собрались с духом?) войти в комнату Нуко, чтобы навести там порядок, собрать грязное белье и остатки еды, но потом, на протяжении еще двух недель, даже дверь туда больше не открывали и света там не зажигали.
Как-то раз, оставшись дома одна, Мариахе сжала в руках детскую пижамку. И сразу к глазам подступили слезы. Она постаралась сдержать рыдания, уткнув лицо в пеструю ткань, но от ее прикосновения и запаха еще сильнее почувствовала боль утраты. Мне бы хотелось поплакать, выплакаться, попричитать вслух и залить весь дом слезами, целыми потоками слез, только вот я на это не могу решиться, так как мне стыдно. А еще я стараюсь скрывать свое горе от посторонних глаз. Почему я такая? Может, боюсь чужих любопытных взглядов и чужой болтовни? Ведь сразу пойдет молва: бедная, бедная Мариахе, надо же такому случиться, сперва тронулся умом отец, а теперь пришел и ее черед.
Она побыстрее сунула в стиральную машину последнюю пижаму, которую надевал Нуко, хотя она и не была грязной, совсем не была грязной. Но ей подумалось, что, убрав ее с глаз долой, сможет смягчить бурю чувств, которую та поднимала у нее в душе. Мой мальчик, прошептала она, как только начал крутиться барабан стиральной машины. И повторила чуть громче: мой мальчик. Ну до чего же все это несправедливо.
Мариахе не успокоилась до тех пор, пока не вынула пижаму и прямо мокрую не положила в пластиковый пакет. Потом, быстро завязав его, сунула под раковину на кухне, где хранила всякие принадлежности для уборки дома, но мысли о чертовом пакете не выходили у нее из головы, и так как эти мысли стали сводить ее с ума, она в конце концов вынесла его на улицу вместе с прочим мусором.
Как-то раз за ужином Мариахе и Хосе Мигель вдруг признались друг другу, что оба постоянно думают об одном и том же: как поступить с вещами Нуко? Хосе Мигель пребывал в сомнении. Нельзя сохранить все, это я понимаю, но меня не отпускает чувство, что, если мы вообще ничего не сбережем, это будет означать попытку вычеркнуть сына из памяти. Всякий раз, когда муж втягивал ее в такие разговоры, Мариахе злилась и даже становилась агрессивной, но ничего не могла с собой поделать. Послушай, почему ты так громко жуешь? А как ты мне прикажешь жевать? На самом деле Мариахе таким вот образом, резко меняя тему, просто пыталась заставить его замолчать. Однако, немного подумав, она все-таки ответила, что, как ей кажется, память о ком-то хранится у нас вот здесь. И, произнеся это «вот здесь», решительно приложила руку к тому месту, где находилось сердце.
Мариахе скорее склонялась к мысли, что надо полностью освободить детскую комнату, а все вещи – мебель, одежду, обувь, игрушки и любые другие мелочи – отдать в какую-либо благотворительную организацию. А ты как думаешь? Ну, скажи же хоть что-нибудь! Если Нуко не может всем этим больше воспользоваться, пусть послужит хотя бы детям из бедных семей… Согласен? Мариахе не собиралась превращать детскую комнату в музей, заполненный предметами, которые станут только терзать им душу, постепенно покрываясь пылью, а совсем свихнувшемуся Никасио дадут основание и дальше вести себя так, будто Нуко жив. Хосе Мигель все еще сомневался, но не мог не признать разумность приведенных женой доводов. И тогда они договорились, что сохранят только фотографии.