Раз уж речь зашла об именах, я должен признаться, что у меня появились сомнения сразу, как только тот, кто меня пишет, вдруг начал использовать в своем романе имена подлинные. Разве он не понимает, какие последствия подобная неосмотрительность может иметь для названных лиц? Разумеется, мне не положено делать замечания и давать советы моему автору. Тем не менее я чувствую за собой право – да, полное право – иметь собственное мнение по поводу каждого из решений, связанных как с моим содержанием, так и с моей формой.
Было бы вполне естественно полагать, что мой автор все-таки наделен известной долей здравого ума, пусть и не очень большой, поэтому меня так удивило, что он с самого начала не придал значения этому обстоятельству. А ведь сохранение подлинных имен участников истории, которую я призван рассказать, – независимо от того, живы они или нет, – дает возможность каждому, кто был с ними знаком, легко их узнать, а это может породить разного рода пересуды среди жителей Ортуэльи – и не потому, что автор погрешил против истины или я выболтал какие-то обидные или постыдные вещи; нет, просто далеко не все люди смотрят на частную жизнь своих соседей и земляков доброжелательно и судят о ней честно и беспристрастно. А уж если ее показывают во всех подробностях, словно выставив в освещенной витрине, то, само собой разумеется, мало кто удержится от соблазна высказать на сей счет собственное мнение – иногда сочувственное, иногда же и злое.
К счастью, мой автор, написав страниц двадцать, принял верное решение – дать главным героям вымышленные имена. Хотя все-таки и выбрал такие, которые отчасти сохраняют сходство с реальными. Труднее всего ему пришлось с Никасио. Он долго тасовал разные варианты – и в результате остановился на имени, которое, как и его подлинное, редко встречается у басков. Больше в этом смысле повезло, на мой взгляд, Мариахе, поскольку она без малейших колебаний одобрила наше предложение. В результате она почувствовала себя вполне защищенной и отныне могла смелее делиться с писателем подробностями собственной жизни. Если книга будет когда-нибудь напечатана и станет достоянием публики, жители Ортуэльи, за исключением нескольких посвященных, не смогут, как ей кажется, с уверенностью определить, о ком там идет речь. А немногих посвященных, по ее словам, она не опасается. К тому же они, насколько ей известно, не слишком интересуются книгами.
Женщина, которую мы здесь называем Мариахе, считает замену имен – как ее собственного, так и всех остальных, а заодно и опущение фамилий – мерой более чем разумной. Сама она сейчас живет в Баракальдо, но часто посещает Ортуэлью, где сдает молодой супружеской паре квартиру, ранее принадлежавшую ее родителям. И меньше всего ей хотелось бы, по ее словам, дать повод для сплетен, чтобы люди шушукались за ее спиной, когда она идет по улице: вон она, гляди, гляди… Это ведь та самая?.. Иными словами, для нее знать, что весь город перемывает ей косточки, было бы все равно что пройтись по улице голой. Именно ради этого – чтобы избежать лишних пересудов, сплетен и злословия или чтобы не вызывать жалости, она и предпочла носить в нашей книге имя Мариахе, а ее близкие пусть зовутся так, как это удачно – или не всегда удачно – придумал для них автор.
Чтобы никому не попадаться на глаза, чтобы убежать от всех – и в первую очередь от себя самой, насколько это возможно, – Мариахе в субботу, на следующий день после многолюдных похорон, решила съездить в Бильбао за покупками, которые вполне могла бы сделать и в Ортуэлье. По правде сказать, покупки ее интересовали меньше всего, и гораздо важнее была потребность вырваться из клетки, куда ее загнало горе, умчаться подальше от телефона, почувствовать порывы свежего ветра на лице, побыть одной среди незнакомых людей, которые не станут останавливать ее посреди улицы, выражая соболезнования и ожидая, что она будет их благодарить c видом, какой был у Девы Марии у подножия Креста. Мариахе хотелось оказаться в более или менее нормальной обстановке, однако поначалу именно картины самой обычной повседневной жизни, сменявшие друг друга, едва ли не оскорбляли ее. Неужели все эти люди могут как ни в чем не бывало, совершенно спокойно ходить по улицам после того, что случилось в четверг лишь в нескольких километрах отсюда? Разве газеты, радио и телевидение не продолжают рассказывать им об ужасном несчастье? Прошло всего два дня – и что, трагедия уже стала Историей? Неужели все так быстро забывается?