Хосе Мигель считал само собой разумеющимся, что я, будучи женщиной, существо слабое. Нет, конечно же, он никогда не говорил мне этого прямо, но его предельные забота и внимание объяснялись в первую очередь именно таким убеждением, чего он, пожалуй, и сам не сознавал. У него в голове накрепко засела мысль, будто моя эмоциональная неустойчивость находится в прямой зависимости от физической хрупкости, и он решил – возможно, наслушавшись советов кого-то из друзей, – что ни в коем случае не должен допустить, чтобы после гибели Нуко я морально надломилась, утратила желание жить, а то и лишилась рассудка.
И поэтому он часто принимался говорить со мной так, как говорят с людьми совершенно беспомощными, изрекал что-то вроде того, что вдвоем мы сумеем справиться с нашим горем, что главное – быть вместе и помогать друг другу во всем. Еще немного – и он стал бы ложкой вычерпывать горе из моего тела и поедать его. Хосе Мигель то и дело повторял, что мы должны родить второго ребенка, и вполне серьезно предупреждал: только ни в коем случае нельзя давать ему имя Нуко, поскольку нового члена нашей семьи ни в коем случае не следует считать всего лишь запасным игроком, который явился в мир, чтобы прожить жизнь вместо того, которого мы потеряли. Именно так Хосе Мигель и выражался – словно взрослый ребенок, своевольный и полный самых благих намерений, однако иногда, честно признаюсь, несколько утомительный.
Теперь Никасио часто бродил по городу. После взрыва в школе он перестал бывать в баре, да и с друзьями больше не встречался. Его видели на улицах Ортуэльи всегда одного и в любой час, порой уже с первыми лучами солнца или, наоборот, поздней ночью. Устав, он садился отдохнуть на скамейку, или на ступени какой-нибудь лестницы, или вообще куда придется, а восстановив силы, шел дальше. На голове у него неизменно был берет – хоть в жару, хоть в холод.
Люди встречали Никасио в разных частях города – он прогуливался спокойным шагом как человек, у которого нет определенной цели. Всем, кто с ним здоровался, он вежливо отвечал, но чаще избегал останавливаться и вести разговоры, не считая случаев, когда тот или иной знакомый преграждал ему путь и приходилось отвечать на совершенно никчемные сейчас вопросы. Но и в таких ситуациях Никасио был немногословен, уклончив и очень быстро находил повод, чтобы свернуть беседу и продолжить прогулку. Поэтому те, кто знал о его беде, старались попусту старика не беспокоить.
Иногда можно было услышать, как он что-то бормочет, но даже когда вроде бы шел молча, губы его подрагивали и шевелились, а это значило, что Никасио погружен в безмолвную беседу. На самом деле он постоянно разговаривал с Нуко: посмотри, какой большой грузовик, эй, осторожно, не наступи в лужу… Дед воображал, что ведет мальчика за руку и что тот непременно сопровождает его в каждой прогулке.
Однажды под вечер Никасио ушел довольно далеко от дома, за железнодорожные пути, и забрел в район Ла-Ралера. Там внимание его привлекла чья-то мощная фигура. Сеял мелкий дождик. Никасио шел под зонтом. Над землей и между домами плыл туман, похожий на белесый дымок, этот туман и сгущающиеся сумерки помешали старику сразу узнать мужчину, который сидел на приступке у бойни, низко опустив голову. Но когда их разделяло всего несколько шагов, Никасио понял, кто это. И даже при скудном свете различил на глазах зятя следы недавних слез.
Что? Мариахе? Что-нибудь случилось с Мариахе?
Хосе Мигель ответил невразумительно, вернее, процедил сквозь зубы, и почти не разжимая губ, всего два-три слова, не больше. Старик стоял и молча смотрел на него, а тот так же молча смотрел на тестя, пока его внезапно не прорвало и он не начал почти шепотом изливать перед ним душу, словно в исповедальне. Ты вот сейчас наверняка спрашиваешь себя, что я, интересно знать, делаю тут, так далеко от дома, один и совсем промокший. А беда в том, что вокруг меня все вдруг начало рушиться. Господи, ну почему мне так не везет! Я потерял сына, а теперь, кажется, вот-вот потеряю еще и работу.
С того далекого дня, когда Мариахе их познакомила, Хосе Мигель поддерживал с Никасио неизменно ровные отношения. Он считал тестя более общительным, чем теща, и, само собой, не таким сухим, как она, пусть земля ей будет пухом там, на кладбище в ее любимой Эстремадуре. Канделария была слишком уж набожной, но одновременно слишком любила выискивать у других недостатки и была вечно всем недовольна. Со стариком они лучше понимали друг друга. Хосе Мигель никогда не слышал от него ни одного упрека или дурного слова. Они никогда не ссорились. Было бы преувеличением сказать, что их связывала особая взаимная симпатия, но уважение между ними точно было, и они по-своему вполне ладили.