Поговаривают, что на заводе из-за кризиса начнутся увольнения. Будут сокращать число рабочих. Однако пока неизвестно, скольких это коснется и кого именно. Один человек из дирекции шепнул мне, что даже список уже готов, но пока это лишь предварительные наметки. В прошлый понедельник я прямо спросил его, есть моя фамилия или нет среди тех, кого готовятся вышвырнуть на улицу. Но он ничего не смог сказать твердо, и я посчитал это дурным знаком. На завтра у нас намечено собрание. Будем решать, надо ли объявлять забастовку. Мне кажется, что забастовка была бы в данной ситуации весьма полезна, но так как многие товарищи – во всяком случае, таких немало – голосуют против, я присоединюсь к большинству. Почему? А чего тут понимать… Объяснить несложно. Мне нужен заработок, и я не хочу выставлять себя перед руководством в неприглядном свете. Есть у нас на заводе один заводной мужик, все знают, что он вечно шумит и что язык у него без костей. Так вот, даже он открыто объявил, что в забастовке участвовать не намерен. И теперь его называют штрейкбрехером и приклеивают ему на дверцу шкафчика записки с оскорблениями и угрозами.
А с Мариахе ты на эту тему поговорил?
Пьяным Хосе Мигель, судя по всему, не был. По крайней мере, тесть ничего такого не заметил, а если он и выпил, то самую малость.
Мариахе ничего не знает.
Во время разговора с зятем старик заметил, что Нуко изо всех сил старается вырвать из его руки свою руку, и Никасио не стал его удерживать. Мальчик какое-то время просто стоял и смотрел на Хосе Мигеля, дожидаясь, пока тот скажет ему хоть слово, или погладит по голове, или как-то иначе проявит внимание. Но так ничего и не дождался, поэтому, два-три раза неловко подпрыгнув, все-таки сумел вскарабкаться к отцу на колени. И даже тогда Хосе Мигель не проявил ни малейшего интереса к Нуко, который как завороженный следил за движением отцовских губ и слушал, что тот говорит. Но отец по-прежнему его не замечал. С каждой минутой Нуко все больше терял терпение и наконец в полный рост встал на коленях у Хосе Мигеля. Обнял его, крепко поцеловал в щеку, нежно погладил по не бритому уже несколько дней лицу, словно желая утешить и успокоить. Однако Хосе Мигель говорил только о своем – о заводских проблемах, о страхе потерять работу – и как будто ничего вокруг не видел. Так что мальчик, поняв безнадежность любых своих попыток, спрыгнул обратно на землю и позволил деду снова взять себя за руку. Пошли отсюда, дедушка. Но теперь уже и Никасио вроде как не слышал его. Двое взрослых продолжали увлеченно разговаривать. И вдруг Нуко спросил: aita, а ты ведь не бросишься прямо сейчас под поезд, правда? Тогда Никасио очень сурово посмотрел на него и сильно дернул за руку, веля замолчать.
Но у Хосе Мигеля была, как оказалось, еще одна проблема. Да? Неужели что-то еще? Никогда за все время их знакомства он не был так откровенен с тестем. Мой зять либо очень одинок, либо дошел до полного отчаяния, подумал Никасио, либо то и другое разом.
Мелкий дождь падал на Хосе Мигеля медленно, с каким-то тупым равнодушием пропитывая одежду, и тем не менее он дважды отказался от предложения Никасио вместе укрыться под зонтом. И продолжал сидеть на мокрых ступенях – капли воды текли по его лицу, а пряди волос облепили голову.
И он рассказал, что они с Мариахе вот уже несколько месяцев пытаются зачать еще одного ребенка, но у них ничего не получается. Правда, она и в первый раз тоже долго не могла забеременеть. Разве? Я этого не знал. Да, тогда у нас ушло около двух лет на такого рода попытки. И только потом случилось чудо – и родился Нуко.
И Хосе Мигель, разумеется, много об этом размышлял. Понятно ведь, что Мариахе не была бесплодной, раз однажды уже стала матерью. А ты, отец, тогда нас без конца шпынял. Хотя нельзя исключить и того, что с тех пор у нее в организме что-то разладилось и перестало функционировать как надо. Нет, я вовсе не имею в виду, что у нее там случился какой-то сбой или еще чего, нет, просто в какой-то точке на положенном для этого пути может появиться некое препятствие, некий заслон, мешающий процессу счастливо завершиться. Так или иначе, но Хосе Мигель долго обдумывал эту проблему и склонился к мысли, что она – если только есть какая-то проблема, а судя по всему, она все-таки существует – может корениться в нем самом, скажем, в его сперме, в качестве его спермы. Он обсудил этот вопрос с другом, с которым они по выходным рыбачили в море, и Хосечо, этот его друг, посоветовал ему сходить к доктору и сдать нужные анализы. Ну а что говорит Мариахе?